Он медленно поднял руку, потёр краснеющую щёку. Посмотрел на неё. В глазах сверкнуло что-то тёмное и хищное.

— Это ты зря, — сказал он тихо.

Лив отшатнулась, но было поздно. Его рука схватила её за запястье — мёртвой хваткой, от которой невозможно вырваться. Он рванул её в сторону, потащил по коридору, не обращая внимания на попытки вырваться.

— Пусти! — зашипела она, врезая кулаком в его плечо. — Пусти, ублюдок!

Он не реагировал. Тащил её к маленькой двери в конце коридора — в подсобку для уборочного инвентаря. Рванул ручку, впихнул её внутрь, влетел следом и захлопнул дверь.

Внутри было темно, тесно, пахло хлоркой, пылью и старой химией. Полки с тряпками, вёдрами, средствами для мытья полов. Что-то острое — кажется, угол пластикового ведра — впилось в поясницу, когда он с силой вжал её в эти полки, прижимая своим телом. Запах хлорки смешивался с его запахом — терпким, дорогим, от которого у неё кружилась голова. Или это от нехватки воздуха?

— Ну ты и стерва! — выдохнул он, тяжело дыша, и его дыхание обожгло её щёку.

Лив открыла рот, чтобы выплюнуть очередное проклятие, но он не дал.

Его губы врезались в её губы.

Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Ярость, смешанная с чем-то тёмным, голодным. Лив сопротивлялась яростно — била кулаками по его груди, плечам, пыталась оттолкнуть. Но он был сильнее, тяжелее, и его близость, его запах, жар его тела делали с ней что-то неправильное, предательское.

С каждым ударом силы таяли. Его тело казалось слишком тяжёлым, слишком горячим. Его запах заполнял лёгкие. И вдруг, на секунду — всего на одну проклятую секунду — колени подогнулись.

Она не поняла, как это случилось. Просто перестала сопротивляться. И этого хватило. Его язык проник ей в рот, горячий, наглый, и Лив издала звук, от которого захотелось провалиться сквозь землю.

Стон. Тихий, сдавленный, но самый настоящий стон удовольствия.

В голове билось: «Что ты делаешь? Остановись! Ненавидь его!» — но тело не слушалось. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его. Ненавидела своё тело, которое откликалось на него вопреки всему. Поцелуй был яростным, как битва — они словно вкладывали в него всю ненависть, сражаясь за первое место, за власть друг над другом.

А потом Лив пришла в себя.

Она укусила его за губу.

Хантер дёрнулся назад, коротко выдохнув сквозь зубы. Хихикнул — удивлённо, отрывисто. Поднёс палец к губе, посмотрел на каплю крови. Секунду он просто смотрел на неё — и вдруг усмехнулся. Не насмешливо, как раньше. А с каким-то странным, почти восхищённым удивлением. Капля крови выступила на его нижней губе. Он вытер её пальцем и снова перевёл взгляд на Лив.

— Знаешь, Лив, — сказал он, вытирая кровь с губы. — Твоё тело на самом деле честнее тебя. Оно не врёт. В отличие от твоего рта.

Она смотрела на него, тяжело дыша. Внутри всё горело — от стыда, от ярости, от того, что он был прав. Чёрт бы его побрал.

Хантер развернулся, провёл рукой по джинсам — там, где ткань натянулась. Поправил. Медленно. Показательно. Давая ей это увидеть, запечатлеть в памяти. Потом открыл дверь, и в подсобку ворвался свет из коридора — яркий, режущий глаза.

На пороге он остановился. Обернулся. Взгляд — тёмный, тяжёлый, изучающий. Будто он уже решал, что сделает с ней в следующий раз.

— Нужны будут бабки, — бросил он через плечо. — Я думаю, ты сможешь меня найти.

Помахал рукой на прощание — лениво, небрежно — и вышел.

Дверь захлопнулась. Звук гулко разнёсся по тесной подсобке.

Лив стояла, прижавшись спиной к полкам, и не могла пошевелиться. Губы горели огнём. На языке остался привкус — железо, его кровь, его запах. Руки дрожали. Колени подкашивались.

Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть всё это. Не получалось.

— Сука, — прошептала она в пустоту.

Но непонятно было — его она назвала сукой или себя. Потому что тело всё ещё помнило. Всё ещё хотело. Вопреки всему.

Она сползла по полкам на корточки, обхватила голову руками и замерла. Сердце колотилось где-то в горле.

Что со мной не так?

Хантер вошёл в подсобку, проигнорировав охранников у двери. Те замерли по стойке смирно — знали, что с ним шутки плохи. В нос ударил запах сырости, металла и чего-то сладковато-химического — дешёвый синтетический наркотик, который здесь фасовали пачками.

— Он здесь? — бросил Хантер, не оборачиваясь.

Нокс стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Тьма за его почти чёрными глазами отражала тусклый свет единственной лампочки под потолком. Охранники при его появлении синхронно отвели взгляды — встречаться с ним глазами никто не рисковал. Он кивнул — один раз, едва заметно.

Хантер усмехнулся и двинулся дальше, вглубь.

Клуб назывался «Логово» — и название говорило само за себя. Трёхэтажный монстр в центре города, с фасадом из чёрного стекла и неоновой вывеской, которая горела красным, как рана. Внутри — лабиринт из коридоров, зон и потайных комнат. Звукоизоляция — армейского образца. Охрана — бывшие военные, умеющие хранить молчание. Система вентиляции — такая, что запах дыма и пота выветривался за минуту.

На первом этаже гремела танцевальная зона — владения Хантера. Здесь он чувствовал себя хозяином положения: толпа двигалась под его музыку, пила его алкоголь, дышала его воздухом. Девчонки вились вокруг, как мотыльки на свет, готовые на всё ради взгляда или приглашения в приват. Он проходил через толпу, и люди расступались — кто-то кивал, кто-то жал руку, кто-то просто отводил глаза. Две блондинки в коротких юбках попытались прижаться, но он отмахнулся, даже не взглянув. Сегодня не до них. Клуб давно упростил доступ к девушкам — те сами стекались сюда, привлечённые деньгами и слухами о «четвёрке». Достаточно было кивнуть охраннику, и любую можно было провести в приватку. Хантер пользовался этим механически — просто чтобы сбросить напряжение. Пустые, скучные тела.

Слева, за тяжёлыми портьерами, прятались VIP-комнаты — владения Кейна. Там пахло дорогим парфюмом, кожей и сексом. Мягкие диваны, приглушённый свет, звукоизоляция, что крика не слышно. Кейн встречал гостей лично, если они были достаточно важны. Или достаточно красивы. Он умел сделать так, что люди уходили оттуда с пустыми кошельками и странной улыбкой на лице. Сегодня он уже развлекался — Хантер заметил мелькнувшую в проёме фигуру в кружевном белье. Кейн подмигнул ему, но остался внутри. На столике у входа лежала камера — Кейн любил снимать свои игры. Для коллекции. Или для шантажа.

Справа — бар Рида. Длинная стойка из тёмного дерева, подсветка снизу, бармены в чёрных жилетках. Рид сидел в углу, на своём обычном месте, откуда видел всех входящих и выходящих. Перед ним стоял виски, оставшийся нетронутым. Он просто наблюдал. Сканировал. Искал слабых, ищущих лёгких денег или лёгкой смерти. К нему подошёл какой-то парень в дорогом костюме, заискивающе улыбнулся, что-то зашептал. Рид остался неподвижен — только процедил сквозь зубы: «Отвали». Парень исчез быстрее, чем появился. Бармен, заметивший эту сцену, едва заметным жестом убрал бутылку, которую уже тянулся было достать для наглеца. Рид не подавал знаков — его присутствия хватало, чтобы все работали как часы.

На втором этаже, на стриптиз-сцене, царил Нокс. Не то чтобы он там стоял или танцевал — он просто существовал. Сидел в тени, за стеклом, откуда открывался вид на сцену и на зал. Девушки на шестах двигались в такт музыке, но стоило кому-то из посетителей слишком долго засмотреться — ловили на себе его взгляд. Чёрные глаза из темноты. И сразу становилось не до танцев. Нокс хранил молчание, но его присутствие чувствовали все. Подойти к нему осмеливались немногие — даже охрана обходила стороной.

У входа в цокольный этаж Хантер на секунду задержался. Сверху доносились приглушённые басы — ритмичные, живые. А внизу, куда он сейчас спускался, располагалось то, ради чего клуб вообще существовал. Тишина встречала его, как старая знакомая.