Но плакать запрещено. Не здесь. Не сейчас.

Она сделала то, что он хотел. Устроила шоу. А он оставил её без защиты. Потому что ему было плевать. С самого начала было плевать.

Надежда — дурацкая, липкая надежда — умерла. Прямо здесь, в этом холодном мраморном холле.

И вдруг она услышала шаги.

— Лив.

Она обернулась. Хантер стоял в двух метрах, спокойный, как удав. В руках — пачка купюр.

— Твои выходные. — Он протянул деньги. — И это. — Добавил ещё одну пачку. — Ты заслужила.

Лив смотрела на деньги. Потом на него.

— Ты знал, — сказала она тихо. — С самого начала знал, что так будет.

— Знал.

— И привёл меня, чтобы я развлекла твоего папашу?

— Чтобы он показал своё истинное лицо. — Хантер усмехнулся. — И ты справилась блестяще. Лучше, чем я мог ожидать.

Лив взяла деньги. Пересчитала взглядом — тысяча. Ровно та сумма, которую он предлагал ей в общаге.

— Знаешь что, Хантер? — она подняла на него глаза. — Я передумала. Мои услуги помимо выходных стоили тысячу баксов. Ту самую, которую ты предлагал мне тогда. Так что мы в расчёте.

Она спрятала купюры в клатч, развернулась и пошла к выходу. Чеканным шагом. С высоко поднятой головой.

Хантер смотрел ей вслед. И вдруг поймал себя на том, что в груди шевельнулось что-то, чему он не мог подобрать названия. Досада? Нет. Уважение? Возможно. Что-то тёплое и неуместное, что он тут же задавил холодным расчётом — и то, о чём он явно будет жалеть.

— Лив! — окликнул он.

Она остановилась. Замерла, но не повернула головы.

— Ты правда думала, что я способен на что-то большее?

Тишина. Секунда. Две.

— Дура, — донеслось до него. — Какая же я дура.

Дверь захлопнулась.

В зале Хантер вернулся к отцу. Грэм стоял всё там же, багровый от ярости, и при этом вынужденный улыбаться подходящим гостям. Рядом бесшумно возник Кейн.

Хантер медленно повернулся к отцу. Посмотрел ему прямо в глаза — спокойно, почти скучающе.

— Бинго, — сказал он тихо, и каждое слово врезалось в тишину. — Именно этого я и добивался. Ты думал, я пришёл просить? Я пришёл показать, что твоя власть кончается там, где начинается моя игра. И ты только что это подтвердил. При всех.

Грэм побелел. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Руки, сжимавшие бокал, дрожали — впервые на памяти Хантера.

— Ты... — выдохнул он.

— Я, — кивнул Хантер. — Спасибо, пап. Лучшего вечера я не мог и пожелать.

Кейн тронул Хантера за плечо, уводя в сторону бара.

— Она справилась, — тихо сказал Кейн, когда они отошли. — Ты был прав. Она идеально подошла.

Хантер кивнул, беря бокал с виски.

— Я знал.

— Только... — Кейн помялся. — Она не знала, да?

— Нет.

— И что теперь?

Хантер посмотрел на дверь, за которой скрылась Лив. Сделал глоток.

— А теперь мы идём пить. За успех операции.

— А она? — Кейн кивнул на дверь.

— А она сделала свой выбор. — Хантер усмехнулся. — И получила за это деньги. Все довольны.

— Ты в этом уверен?

Хантер посмотрел на друга. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — и тут же исчезло.

— Абсолютно.

Лив вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, свежий, очищающий. Она остановилась, глубоко вдохнула.

Он использовал меня. Я была для него разменной монетой.

Она сжала клатч с деньгами.

Я получила то, за чем пришла, и ушла с высоко поднятой головой.

Она посмотрела на освещённые окна отеля.

— Спасибо за урок, Хантер Рейн. Люди никогда не меняются. — сказала она тихо. — Это был урок ценой в тысячу баксов.

И зашагала прочь, глядя только вперёд.

В баре Хантер молча поднял бокал. Кейн чокнулся с ним, но в глазах читался вопрос, на который у Хантера не было ответа.

Он выиграл. Он добился своего. Отец уничтожен публично, мать в шоке, гости в замешательстве.

Так почему же внутри так пусто?

Хантер влетел в особняк, с силой захлопнув за собой дверь. Звук гулко разнёсся по мраморному холлу, но ему было всё равно. Галстук болтался на шее, пиджак он содрал ещё в машине, рубашка наполовину выбилась из брюк, на воротнике — следы помады и виски. От него разило перегаром, злостью и чем-то ещё — тем, чему он не мог подобрать названия.

Он шагнул к лестнице.

— Я бы на твоём месте задержался.

Голос отца резанул по спине, как нож. Хантер замер. Медленно повернулся.

Грэм Рейн сидел в гостиной, в любимом кожаном кресле. Бокал виски в руке, на лице — выражение брезгливого превосходства. Свет от камина плясал на его лице, делая его похожим на статую — холодную, безжалостную, древнюю.

— Садись, — кивнул он на диван напротив. — Поговорим.

— Мне не о чем с тобой говорить. — Хантер шагнул к лестнице.

— Я сказал — сядь на хуй, быстро.

Что-то в голосе отца заставило его остановиться. Не страх — нет. Привычка. Многолетняя, выученная наизусть привычка подчиняться.

Хантер сел.

Грэм смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. Потом усмехнулся.

— Хорошо повеселился сегодня? Привёл свою нищенку, устроил цирк, опозорил семью на весь город. Я горжусь, блядь, сынок. Ты превзошёл сам себя.

Хантер молчал. Челюсть сжата до хруста.

— Или не сынок? — Грэм сделал глоток виски, смакуя каждое слово. — Ах да! Тут надо уточнить. Потому что сыном я тебя никогда не считал, ты по факту мусор.

— Заткнись, — выдохнул Хантер.

— Что? — Грэм приподнял бровь, изображая удивление. — Ты не хочешь слышать об этом? Нет уж, давай поговорим, раз уж ты такой смелый стал после пары бокалов.

Он поставил бокал на столик, подался вперёд.

— Твоя мать — дешёвая сука, которая раздвигала ноги перед каждым, у кого в штанах было что-то большее, чем мой мизинец. Пока я мотался по командировкам, пахал как проклятый, чтобы у неё были эти долбаные бриллианты, она трахалась с каким-то адвокатом. С обычным вонючим законником по уголовным делам. Он специализировался на таких же ублюдках, как я, и, выгораживая их, делал деньги. И ты — результат этого. Ублюдок, которого я пригрел на своей шее из жалости.

Хантер смотрел на него. Внутри всё закипало, но он продолжал слушать.

— Думаешь, я не знал? — Грэм усмехнулся, глядя на сына с холодным презрением. — Я с первого дня знал, что ты не мой. Но знаешь, что самое смешное? Твоего папашу я нашёл. Через пару месяцев после того, как он трахнул мою жену в последний раз. Проследил за ним, выследил, как дичь.

Грэм сделал паузу, смакуя каждое слово. От него разило виски и злобой — приторно-сладкой, застарелой.

— Только он не учёл одного — я всегда довожу дела до конца. Я его в канаву выкинул, Хантер. Прямо в ту, где он валялся после того, как я ему глотку перерезал. Гниёт где-то на свалке, если вообще не сожгли. Так что даже если ты захочешь найти своего папашу — искать нечего. Одни черви остались. Юрист херов.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец.

Хантер поднялся. Медленно, очень медленно.

— Сядь, — приказал Грэм.

— Пошёл ты на хуй, старый ублюдок.

Грэм встал. Один шаг, второй — и вот он уже перед сыном, нависая, как всегда. От него разило перегаром, слюна летела с каждым словом.

— Тряпка, — выплюнул он. — Ничтожество. Ты даже ударить меня не смеешь. Потому что знаешь — без меня ты ноль. Без моих денег, без моего имени ты сдохнешь в канаве, как твой папаша-адвокатишка. Яблоко от яблони недалеко падает.

Хантер смотрел на него. Сжимал кулаки. Внутри всё кричало.

— Ну давай, — усмехнулся Грэм, разворачиваясь для удара. — Докажи, что ты мужик. Ударь меня. Покажи, что в тебе есть хоть капля того, что я мог бы считать своим? У тебя же был хороший учитель — Я!

И Хантер ударил.

Кулак врезался в челюсть отца с глухим, сочным звуком. Грэм пошатнулся, но устоял. Провёл рукой по разбитой губе, посмотрел на кровь на пальцах. И вдруг засмеялся — жутко, с присвистом.