— Погоди, батюшка, не надо бить! — поспешно перехватила она руку отца. — Дай мне вон ту длинную болотную травину, я его свяжу.

В прежней жизни, гуляя по торговым рядам больших городов, Ильза не раз видела, как знаменитые озерные крабы продаются на рынке аккуратно перевязанными сухой соломой. Она рассудила, что и сама справится с этой задачей не хуже городских торговцев.

Услышав слова дочери, Ганс-Старший ухмыльнулся: в детстве он и сам немало возился с этими болотными клешнями. Деревенские мальчишки обожали ловить их в канавах, а потом стравливали друг с другом, забавляясь крабовыми боями. Гансу в детстве играть было не с кем, но он частенько ловил парочку этих тварей ради собственного развлечения.

Он сорвал с межи длинный, прочный стебель дикой осоки и подмигнул девочке: — Ну-ка, убирай свой заступ, смотри, как батюшка его с одного маху скрутит.

Видя, что лопата отложена в сторону, Ильза подняла лезвие и Ганс-Старший с удивительной ловкостью выкинул вперед левую руку: всего двумя пальцами, большим и указательным, он намертво прижал краба за самый край прочного спинного панциря. Правой же рукой, в которой была зажата осока, он принялся стремительно оборачивать стебель вокруг членистоногого. В мгновение ока он протянул Ильзе живой сверток. — Держи крепче, — ухмыльнулся Ганс, — теперь не сбежит.

«Не сбежит?!» — Ильза уставилась на краба, которого отец протягивал ей за длинный конец травины и внутри у нее буквально всё забурлило от безмолвного крика. «Батюшка, коли ты не хотел, чтобы он сбежал, отчего ты связал ему только брюхо?! Ты завязал ему пузо, и теперь я должна таскать этого монстра, словно праздничный уличный фонарик, пока он вовсю машет во все стороны своими страшными острыми клешнями?! Что это за шутки такие?»

Однако Ганс-Старший тут же развеял её сомнения. — Сейчас я ему еще одного противника добуду, — с азартом воскликнул он, засучивая рукава. — Вернемся вечером домой, пустим их в таз и поглядим, как они биться станут! — Вот ужо потеха будет!

«Крабовые бои... Потеха...» — Ильза с полным онемением смотрела на воодушевленную спину отца, который уже вовсю шарил глазами по залитой воде. Когда до нее наконец дошел весь смысл отцовских слов, в душе у нее пронеслась целая буря. У них в доме из мебели четыре голые стены да кирпичная печь, а её родной батюшка, почтенный тридцатипятилетний крестьянин, собирается устраивать крабовые бои ради забавы!

Не прошло и пары минут, как Ганс-Старший с торжествующим видом поднял из воды второго пленника. — Гляди, дочка! — похвастался он перед девочкой. — Этот еще крупнее будет! — В драке мой точно верх одержит. — А как одолеет твоего, так сразу и сожрет его с потрохами!

«Сожрет... Сожрет...» — у Ильзы даже слов не нашлось. Заставить шестилетнюю дочь смотреть на то, как два болотных монстра калечат друг друга, да еще радоваться тому, как один пожирает сородича, ну разве можно так портить семейное воспитание? Девочка лишь глубоко вздохнула, решив повернуть дело в практическое русло.

— Батюшка, — напрямую спросила она, глядя отцу в глаза, — а ты когда-нибудь пробовал есть эту восьмипалую клешню? — А? — Ганс-Старший от такого вопроса даже опешил и растерянно моргнул: — Да бог с тобой, дочка, нет, конечно. Он опустил взгляд на шевелящегося в руке краба и добавил: — Да тут ведь один сплошной костяной панцирь, чего там есть-то? У нас в деревне их отродясь никто в рот не брал.

«Ну еще бы, кто бы сомневался, что никто не ел», — подумала Ильза, а вслух промолвила, хитро прищурившись: — Батюшка, а ты сорви еще травы да свяжи обоим этим клешням и лапы и их грозные щипцы намертво.

Хоть Ганс и не понял, к чему клонит его смышленая дочка, но спорить не стал. Он сорвал еще несколько крепких стеблей и принялся увязывать лапы краба. Опыт плетения соломенных лаптей у него был огромный, так что укрощение краба для его мозолистых пальцев оказалось делом пустяковым, пусть первые петли легли не слишком ровно, но после пары попыток дело пошло как по маслу.

— Так, что ли? — Ганс-Старший протянул ей краба, который теперь напоминал плотный, неподвижный кожаный кошель, аккуратно перевязанный бечевкой. Ильза удовлетворенно кивнула и указала пальчиком на свою корзину, прося положить добычу туда, а затем протянула отцу своего первого «фонарика». — Батюшка, и этому лапы точь-в-точь так же увяжи.

Когда оба краба притихли на дне её плетеной корзинки, Ильза подняла на отца свои ясные глазки и заговорщически спросила: — Батюшка, а ты сможешь на наших чеках поймать еще парочку таких же восьмипалых клешней?

— Коли сможешь, батюшка, поймай еще парочку, — попросила Ильза. — Воротимся домой, сварим их да съедим.

— Сварим да съедим?! — на сей раз по-настоящему опешил Ганс-Старший. — Да разве эти болотные клешни вообще съедобны? — Ну конечно, — уверенно кивнула девочка. Ганс с недоверием прищурился: — И откуда же тебе знать, егоза? Ильза удивленно округлила глаза: — Батюшка, так ты же сам только что сказал! Мол, когда два краба бьются, сильный ломает слабого и пожирает его с потрохами. Раз они сами друг друга едят, значит, и нам можно!

Ганс-Старший почесал затылок. Слова-то были его, спору нет, но в логике дочки явно крылся какой-то странный подвох. Переспорить малютку он так и не смог, а потому лишь молча побрел высматривать в воде новых крабов.

Ильза, впрочем, тоже не знала, нет ли у неё или у родителей тайной непереносимости к такой диковинной пище, всё же в этом теле она пробовала крабов впервые. А потому рисковать не стала и попросила отца поймать всего одного, третьего, после чего объявила, что добычи довольно. Ганс-Старший облегченно выдохнул, решив, что минутная причуда дочки наконец улеглась.

Переступив порог усадьбы, девочка тотчас вытряхнула трех крабов в глубокую деревянную лохань, залила их чистой водой и, вооружившись кухонной щеткой, принялась усердно скрести их панцири от речной грязи и ила. «Ну, примерно так их и готовят», — Ильза вспомнила ряды свежих озерных крабов на ледяных прилавках в ресторанах своего прежнего мира и уверенно кивнула сама себе. Всё верно.

Она налила полный котел воды, подкинула в очаг сухих поленьев, бросила горсть сухой травы для растопки и, будучи заправской кухонной мастерицей, в мгновение ока заставила воду ключом кипеть.

Видя, что дочь на полном серьезе вознамерилась варить болотных гадов, Ганс-Старший шагнул было к очагу, чтобы отобрать заступ, но Марта вовремя перехватила его за рукав. — Погоди, не трогай её, — тихонько шепнула мужу Марта. — Пусть себе варит. Вот намучается, вытащит из котла голые пустые кости да панцири, сама поймет, что это в рот не возьмешь, и успокоится. А коли станешь запрещать, она назло весь вечер капризничать будет. Ганс вспомнил упрямый нрав дочурки, вздохнул и лишь строго наказал жене: — Ладно, но ты приглядывай за ней, чтоб она эту гадость в рот не утащила.

Вода забурлила и Ильза один за другим опустила трех крабов в кипяток. «Прекрасно, — с удовольствием подумала она, — теперь дело за малым — дождаться, пока сварятся». Марта, заметив, что дочка варит диковинку в открытом котле, мысленно усмехнулась: «Дитя и есть дитя, хозяйства еще не понимает». — Ильза, — окликнула она девочку, — ты бы хоть крышкой котел накрыла. Девочка послушно приладила деревянную крышку. Она знала, что матушка бережет каждую щепку дров, да и в её прежнем мире кастрюли с основой для восточного бульона всегда подавали накрытыми, дабы жар не уходил понапрасну.

Прошло прилично времени — за этот срок можно было целую похлебку сварить, — а Ильза всё не отходила от огня. Марта не выдержала: — Ильза, долго еще твои клешни вариться будут? Мне котел нужен, пора ужин на всю семью собирать.

Сказать по правде, девочка и сама уже извелась, гадая, дошли ли крабы до готовности. В прежней жизни она ела их разве что в шумных компаниях за общим столом: там никто не высчитывал минуты, всегда находился какой-нибудь нетерпеливый приятель, который то и дело нырял шумовкой в кипящий бульон, а как только панцири краснели, на весь зал объявлял: «Готово, налетаем!» «Эх, — со светлой тоской подумала Ильза, — до чего же беззаботные были времена!» Поразмыслив, она решила, что крабы кипят уже достаточно долго, и потянулась к крышке: «Дай-ка просто загляну».