Если в ближайшие годы у общины не появится новый источник дохода, Конраду Хоэндорфу хоть в петлю полезай, он уже не раз просыпался посреди ночи в холодном поту, лихорадочно думая: «Пресвятая Дева, да как же эти дети выживут на наших камнях?!»

Но теперь... Конрад с нескрываемым благоговением смотрел на сочный куст горного чеснока в корзине. Всё, выход найден! Эту капризную, но дорогую культуру можно выращивать прямо на каменистых, непригодных для зерна холмах. А таких пустующих склонов у общины ещё хватало. У парней из клана Хоэндорф появился реальный шанс не пойти по миру с сумой!

— Чудо... истинное чудо! — Конрад бережно, словно святые мощи, опустил куст чеснока обратно в плетёную корзину. — Дядя Ландберт, ты и твой старший сын Ганс настоящие спасители нашего рода. С этой травкой у мальчишек Хоэндорфа наконец-то появилось будущее!

— Э-э... — Ландберт от неожиданности аж замер и вынул изо рта старую деревянную трубку. Он-то думал исключительно о своём кошельке, а тут, оказывается, пахнет спасением всей общины. Какое ещё будущее?

Видя, что старик искренне недоумевает, старейшина Конрад горько усмехнулся: — Дядя Ландберт, неужели ты сам не заметил, как за последние пару зим в нашей деревне участились свары? — Вспомни, бабы из разных семей у колодца теперь глотки друг другу рвут чуть ли не каждый день. Невестки со свекровями лаются так, как при моём покойном отце и представить было невозможно!

— Ну так... время сейчас такое, — буркнул Ландберт, который не любил лезть в бабские склоки. — Думал, они просто тебя, молодого старейшину, ни в грош не ставят, вот и распоясались.

— Нет, дядя, — Конрад покачал головой. — Дело совсем в другом. Ты о будущем своих внуков хоть раз серьёзно задумывался?

— Да как не думать! — обиделся старик. — Я только об этом днями и ночами мыслю!

— Думаешь-то думаешь, да только математику не считаешь, — вздохнул Конрад. — Давай прикинем. Когда твой покойный отец делил имущество, сколько утренних волоков земли досталось лично тебе?

«Пятнадцать волоков жирной пашни у реки да двенадцать волоков суходола на холмах», — без запинки вычеканил в уме Ландберт.

— А теперь вспомни, сколько из этого богатства ты сегодня отписал Гансу-Старшему?

Ландберт выронил трубку и помрачнел. Всего два волока пашни и два волока суходола. Господи... Да он же обделил собственного первенца перед лицом предков!

Конрад заметил, как старик болезненно отреагировал на упоминание бездетного Ганса и поспешил сменить пример, чтобы не бередить рану: — Ладно, бог с ним. Сейчас у тебя в закромах остаётся тринадцать волоков пашни и пятнадцать волоков суходола. Но у тебя ведь четыре внука от младших сыновей! Скоро родится пятый, а там, глядишь, дойдёт до шестерых или семерых. — Дядя Ландберт, ты хоть понимаешь, сколько земли достанется каждому из них, когда тебя не станет?

Эти слова ударили по старику как раскат грома среди ясного неба. Ландберт лихорадочно принялся считать на пальцах. Получалось, что если разделить его остатки даже на четверых парней, то каждому за вычетом доли Ганса-Старшего достанется меньше трёх волоков земли в совокупности!

Три волока земли... Да с такого лоскута, если заплатить десятину церкви и оброк графскому фогту, зерна едва хватит, чтобы прокормить троих едоков впроголодь! Это значит, что его выросшие внуки, женившись, смогут вырастить максимум по одному ребёнку. Родится второй и вся семья начнёт пухнуть от голода. Получалось, что его род с каждым поколением будет не богатеть, а стремительно нищать, скатываясь в беспросветную бедность, какой даже их деды в самые суровые годы не знали!

Но как же так? В церкви ведь говорят: «Много чад много благословения»! Почему же на деле выходит нищета?!

— Каждый отец мечтает, чтобы его сыновья жили лучше него, но суровая правда в том, — Конрад тяжело вздохнул, — что земли на каждую душу приходится всё меньше и меньше. — Семьи нищают, закрома пустеют, отсюда и бабьи крики во дворах. Каждая мать пытается вырвать лишний кусок хлеба для своего дитяти. Не будешь зубами грызться, твоя ветвь просто вымрет от голода. —«Когда закрома полны, тогда и честь в чести»— не зря ведь старые мудрецы так говорили. Голодный человек забывает про стыд.

— Но теперь у нас есть это! — Конрад с надеждой указал на зелёные побеги в корзине. — Ребята смогут выкупать каменистые склоны под чесночные плантации. — Даже если со временем этот чеснок обесценится и станет стоить не дороже кормовой брюквы, по медяку за фунт, у парней всё равно останется верный кусок хлеба и дело в руках! — Давай посчитаем свободные ресурсы. В границах нашей марки каменистых холмов и лесных склонов добрых три тысячи волоков. Столько же, сколько и обычной пашни. Наша община всегда держалась за речные низины, поэтому пашни у нас много, мы держим больше одной пятой от всех речных угодий долины. А вот с суходолом в своё время прогадала община: из трёх тысяч волоков нам досталась всего одна десятая часть.

— Из этих земель — продолжил вводить в курс дела старейшина, — самые жирные лесные массивы, примерно две тысячи волоков, наши деды ещё в самом начале закрепили как неделимый общинный аллод клана Хоэндорф. Надо признать, у нашего деда Готфрида был поистине графский размах, оттяпать сразу триста волоков леса под священную родовую рощу! До сих пор его мудростью кормимся. — Пустующих лесных холмов осталось около тысячи волоков. Но все они разбиты на мелкие горушки, меньше десяти волоков каждая. То есть в округе осталось от силы сотня свободных вершин, которые графский фогт готов отдать под расчистку. — Если судить трезво, на долю нашего клана фогт позволит выкупить максимум два десятка таких холмов. Сейчас ведь не прежние времена, соседние кланы тоже разрослись, им тоже жрать нечего. Я слышал, из клана Шмидтов парни уже толпами ходят наниматься батраками и поденщиками в дальние графства. Земли на всех точно не хватит.

У Ландберта сердце ушло в пятки. Раз речь зашла о выживании потомства всех родов в округе, битва за эти несчастные холмы разгорится нешуточная. Тут уж кто успел, тот и съел.

— Дядя Ландберт, — Конрад на секунду задумался и доверительно понизил голос. — Я прямо сейчас отправляюсь к графскому фогту. Как только эта новость выйдет наружу, фогт тут же подметёт лавку и поднимет пошлины на лесные горушки втрое. Если у тебя есть на примете приличные склоны, хватай деньги и оформляй их прямо сейчас. — Завтра, когда мы поедем заверять у фогта отказную грамоту на раздел твоей усадьбы, мы заодно подсунем ему на подпись и новые земельные акты. Пока никто ничего не понял.

Раз сам старейшина давал зелёный свет на приватизацию, Ландберт понял: надо брать, не раздумывая. Он облегчённо выдохнул и кивнул: — Раз так, Конрад... Помимо того холма, что забирает Ганс-Старший, я выкуплю для своих младших ещё две горушки по соседству.

Старый Ландберт не был жадным и прекрасно знал меру. В их краях богатеи, конечно, водились, но община всегда искусственно сдерживала цены на землю и пустыри, чтобы даже у последнего бедняка был свой угол и клочок пашни, иначе деревня просто вымрет. К тому же, чеснок ещё надо было вырастить и продать, так что закапывать всё семейное серебро в дикие скалы прямо сейчас было бы безумием.

— Возьму два склона прямо по левую и правую руку от участка Ганса. Один волоков семь, другой около восьми, — Ландберт выбрал те места, которые сам облазил вдоль и поперёк за долгие годы. — А в низине между нашими тремя холмами мы выкопаем общую глубокую яму для сбора талой воды. — К тому же, если этот чеснок действительно будет стоить хороших денег, чужаки начнут воровать его прямо с грядок. Придётся кому-то из парней постоянно торчать на холмах и охранять плантации.

— Хм, а это ты дельно придумал, дядя, — одобрительно хмыкнул Конрад. — Пожалуй, ты подал мне отличную мысль. Я, пожалуй, выкуплю следующий холм прямо за вашими участками. Будем держать оборону вместе.

Старейшина хоть и пёкся о благе всего клана Хоэндорф, но упускать личную выгоду тоже не собирался, у него самого за столом сидела орава голодных ртов, которых надо было выводить в люди.