— На Средиземном море. В Лубе-сюр-Мер, на Лазурном берегу.

— И чего им от нас надо?

— Костяную иглу.

— А ты её уже нашёл?

— Нет, — сказал Хогарт без запинки. Чутьё подсказывало: их с Татьяной, возможно, как-то видят, а уж подслушивают наверняка. Стоит Эме заполучить настоящую иглу — и им конец. Лишь по огромной удаче никто до сих пор не сунулся в карман его пиджака.

— Тогда зачем они нас тут держат? — спросила Татьяна.

Затем, что мы — их единственный шанс заполучить эту штуку. Вот до чего они дошли. Он чуть не расхохотался в голос — накатил приступ висельного юмора, — но сдержался.

— Не знаю, — сказал он вместо этого.

Он поднял голову. Мастерская тянулась ещё дальше вглубь. Теперь он разглядел: у дальней стены, скрючившись, неподвижно лежит чья-то фигура, но темнота не давала рассмотреть подробности. А позади угадывались очертания большого… Хогарт сощурился… резервуара? Что это, чёрт возьми, такое?

— Эй! — крикнул он громко. Попробовал ещё несколько раз — никакого отклика.

— Я уже пробовала, — сказала Татьяна.

— Ладно… — Он умолк, и в этот самый миг фигура зашевелилась. Послышался тихий стон. И тут же вспыхнул резкий потолочный свет — будто его включил датчик движения. Луч высветил фигуру на полу. Она тоже лежала на плёнке, одна нога длинной цепью пристёгнута к кольцу. Женщина была полураздета — на ней оставались только заляпанные трусы, когда-то наверняка белоснежные, и такой же посеревший лифчик.

Лицом она к нему не повернулась, но Хогарт сразу понял, кто это. Сердце подскочило.

Элизабет!

Он с облегчением выдохнул. Ты жива! Я наконец тебя нашёл. Но в следующий миг пришли и отрезвление, и потрясение.

— Элизабет!.. — закричала Татьяна. Кое-как приподнявшись, она вглядывалась в дальний конец мастерской.

Элизабет медленно перевалилась с бока на спину. Сил, похоже, не осталось вовсе — она бессильно замерла на полу. Грудь едва вздымалась и опадала, дыхание было поверхностным, голова завалилась набок.

— Элизабет! — позвал теперь и Хогарт, но она не откликнулась. Лицо обезображено множеством ударов — синее, красное, вспухшее. Лодыжка, не схваченная цепью, в крови. Нога выглядела жутко. Несколько пальцев неестественно торчали в стороны, будто их переломали, а на другой руке — теперь он это разглядел — не хватало большого и указательного. Вместо них торчали лишь тёмные кровавые культи.

О господи!

Раны ей не зашили и не перевязали. Возможно, они уже воспалились. Пальцы наверняка отрезали, чтобы оставлять её следы на местах убийств. Сердце Хогарта сжалось. Похоже, её держали и мучили здесь уже не первый день. А ты сомневался в её невиновности! Ему было невыносимо скверно. Тем более что, судя по всему, она, несмотря на многодневные пытки и унижения, так и не выдала тайник с иглой. Какая сила духа. Должно быть, она отчаянно надеялась, что он успеет её найти. Увы, теперь ей это ничем не поможет.

Хогарт слышал, как рядом тихо плачет Татьяна. И ей он тоже ничем не мог помочь.

Ну и семейная встреча!

Только теперь в жёстком потолочном свете он разглядел, что за резервуар стоит за Элизабет. Промышленная ванна из пластика размером с огромный джакузи. Снизу выходил шланг толщиной в руку и уходил в отверстие в бетонном полу.

— Элизабет, — снова позвал он.

Теперь она повернула голову в его сторону. В свете потолочного прожектора он увидел её мутные глаза. Безжизненные, лишённые всякой воли, полные такого отчаяния, какого он у неё прежде не видел, — будто ей хотелось одного: отвернуться, чтобы наконец избавиться от мук и умереть.

Но тут её взгляд вдруг прояснился, перестал блуждать в пустоте и словно поймал его.

— Петер?.. — пробормотала она. — Что?.. — Она попыталась приподняться.

— Мне так жаль, — сказал Хогарт; сердце у него разрывалось. — Тебе срочно нужен врач. — И тут же понял, насколько это несбыточно.

Элизабет приподняла плечи и грудь.

— Что ты тут… — она взглянула на Татьяну, — …что вы оба тут делаете? — На лице застыло недоумение.

Хогарт и Татьяна переглянулись.

— Мы были вместе в Париже, — сказала Татьяна. В голосе звучали отчаяние и страх. — Аукцион… Опера Гарнье! Что они с тобой сделали?

Элизабет уже сидела прямо на плёнке, пытаясь опереться рукой.

— Костяная игла… — пробормотала она будто сама себе, словно обрывками возвращалась засыпанная память. — Аукцион был в опере. — Это прозвучало как озарение.

— Что они с тобой сделали? — спросил теперь и Хогарт. В воображении разворачивались чудовищные картины.

Элизабет не ответила. Лоб собрался складками. Хогарт почти видел, как она ломает голову.

— Компьютер… — пробормотала она. — Это было в опере. В интернет-уголке! — Взгляд прояснился. — Ты был там. Татьяна была там. Доктор Майер-Лански! Жирар! Его напарница! О господи, я всё вспомнила.

— У тебя была амнезия, — поражённо констатировал Хогарт.

— Удар по голове, хлороформ…

И шок, и паника, — мысленно добавил он.

— Я вспомнила… меня усыпили в интернет-уголке… я ещё успела заметить, как мне напялили парик и вывели через боковой выход кафе… в большую машину.

— Фургон с задней дверью? — уточнила Татьяна.

— Я… не знаю… дальше ничего не помню. Должно быть, мне вкололи снотворное.

— Это была та же машина, — убеждённо заявила Татьяна. — Я учуяла твои духи. Меня тоже усыпили. Мы ехали в одном фургоне, видимо, нас разделяла лишь стенка. Нас везли на Лазурный берег.

Элизабет растерянно подняла глаза. Хогарт тут же метнул Татьяне предостерегающий взгляд. Та поняла и умолкла. Элизабет в своём жалком состоянии этого наверняка не уловила, зато теперь Татьяна знала: их похитители почти наверняка подслушивают.

То, что Элизабет потеряла кратковременную память, объясняло все его нерешённые вопросы. Эме и её спутник похитили Элизабет, чтобы отнять иглу и повесить на неё все убийства. Дальше, видимо, замышляли тут же убрать Элизабет — для Эме та была столь же бесполезна, сколь и опасна. Но именно то, что она спрятала иглу, а места не помнила, спасло ей жизнь.

— Где костяная игла? — слабо прошептала теперь Элизабет. — Ты знаешь?..

— Понятия не имею, — сказал он, надеясь, что остаток памяти так и останется ей недоступен. По крайней мере пока он не придумает план побега. Ведь стоит Элизабет всё вспомнить и проговориться — и Эме у цели, а это означало бы для них всех немедленную смерть.

Будто эта женщина только и ждала конца короткого разговора, тяжёлая металлическая дверь отворилась, и в мастерскую вошла «Хлоя».

— Привет, Эме, — встретил её Хогарт с презрением в голосе. Пора было кончать со всеми играми.

Молодой человек — трёхдневная щетина, татуировки, закатанные рукава рубашки и слабо повязанный галстук — влетел в кабинет Сабатье с планшетом в руке. Возбуждённо тараторя по-французски, он водил пальцем по экрану.

Кольшмид не понял ни слова. Раст сидел рядом, во втором кресле для посетителей, склонил голову набок и сосредоточенно вслушивался. Может, ему удавалось хоть что-то разобрать — до сих пор-то они почти ничего не узнали. Хотя они и подбросили следствию важные сведения, с ними по-прежнему обращались как с половой тряпкой.

Сразу по прибытии, незадолго до полудня, Кольшмид успел заглянуть в номер «Gala», пока серая овчарка на полу с любопытством его разглядывала. Папки с делом Руссо там, где он вчера её спрятал, уже не было. Похоже, Сабатье её нашла — и всё-таки ни словом не обмолвилась. Значит, Раст верно угадал: всё это она подстроила нарочно.

Когда молодой человек снова исчез, заговорил Раст:

— А мобильный Хогарта вы случайно так и не запеленговали?

Сабатье, скрестив руки, прислонилась к столу и покачала головой:

— Нет, к сожалению.