Начались летние каникулы, а с ними — и совершенно новая пора в жизни Эме. Позади интернат, бакалавриат сдан с отличием, вступительный экзамен в Высшую национальную школу изящных искусств в Париже пройден, и в сентябре она поступит в этот прославленный художественный вуз.

А ещё в сумке через плечо лежали бумаги от нотариуса, которого она навестила вчера. Гражданского совершеннолетия она достигла ещё в прошлом году, однако отец распорядился в завещании, чтобы состояние перешло к ней лишь по исполнении девятнадцати. И вот теперь, в свой девятнадцатый день рождения, она наконец вступила в права наследства. А это как-никак половина усадьбы в пять гектаров: конюшни, бассейн, оранжерея, вилла с зимним садом, лесок, лодочный сарай и собственный выход к пляжу. Вторую половину, которую Давид так же унаследует в девятнадцать, пока что распоряжением суда вели за него. Всего три года ещё, но за это время она вместе с братом доведёт поместье до блеска. Они были во всём заодно. Всё должно выглядеть так, как понравилось бы отцу и матери.

При всей своей жёсткости и душевной холодности к детям мать была женщиной очень умной, изысканной и светской. Известная коллекционерка, она превратила сад вокруг дома — с клумбами, дорожками, павильонами и скульптурами — в подобие музея под открытым небом, посвящённого разным эпохам древности. Сколько благотворительных приёмов и вечеров со сбором пожертвований повидала эта усадьба — и всё это разом оборвалось со смертью матери.

Отец, напротив, был строительным магнатом с миллиардным состоянием и отдавал делу каждую минуту. Всю жизнь критики попрекали его коррупционными связями и тёмными махинациями, без которых он ни за что не пробился бы на самый верх. Но уличить его так ни в чём и не сумели, а ему важно было одно: он действительно оказался на самом верху. После его малодушного самоубийства эти голоса быстро смолкли. Фирму продали, а выручку перевели в фонд, который отец ещё при жизни учредил в пользу детей. Половину и этого состояния Эме унаследовала. Только что ей все эти деньги? Мать они не воскресят.

Эме вдохнула солёный морской бриз, гулявший над участком, и поднялась по дорожке к вилле. У входа стоял Жером. Её мажордом. Верный слуга её родителей, после их смерти неизменно опекавший Давида и её, держал сейчас — совсем не церемонясь — кисть и ведёрко с краской. Пахло лаком. Похоже, деревянные шпалеры для розовых кустов вдоль стены пора было подновить.

Эме восхищалась преданностью этого крепкого алжирца. Он давно мог бы зажить в своё удовольствие на отступные, что завещал ему отец, и больше не работать. Но Жером был не из таких. Слишком многое связывало его с семьёй Эме. Её родители дали ему новый шанс после довольно мрачного прошлого. Подробностей она знала немного. Только то, что после нескольких месяцев в колонии для несовершеннолетних он, кажется, долго служил в Иностранном легионе, в кровь стирал ноги о пустынный песок, а потом познакомился с её отцом. С тех пор работал здесь. Эта усадьба была его жизнью, эта семья — или то, что от неё осталось, — его семьёй. Он останется тут до самой смерти, Эме это знала; и так было правильно. Без Жерома ей не пережить ближайших лет — теперь, когда она стала хозяйкой поместья.

— Мадам Эме, — радостно воскликнул он, отложил кисть и вытер руки о фартук, так что заиграли мускулы. — Да вы за эти месяцы совсем повзрослели. И такая красавица.

— Знаю, спасибо. — Она вспомнила взгляды таксиста. — Дом и сад выглядят бесподобно.

— Останетесь на всё лето?

— На каждую свободную минуту. — Она кивнула ему. — Моя комната готова?

— Разумеется, я ждал вас ещё вчера.

— Отнеси, пожалуйста, сумку наверх. И положи полотенца на шезлонг у бассейна. Хочу проплыть пару дорожек.

И всё обдумать — чтобы наконец решиться.

— Само собой. — Жером скрылся с сумкой в доме, но на лестнице обернулся. — В бассейне девятнадцать градусов.

Превосходно!

Она уже собиралась пройти за дом, осмотреть павильон у бассейна, как услышала треск дряхлого мотора и обернулась к чугунным воротам.

По дорожке поднимался мотоцикл.

Не может быть!

Это был Давид. Джинсы, сапоги, старая кожаная куртка отца и древний чёрный шлем, похожий скорее на котелок.

А этот драндулет! Точно реликт пятидесятых или шестидесятых. Голову на отсечение — на таком разъезжали Ален Делон или Жан-Поль Бельмондо.

Давид с визгом тормозов остановился перед ней и снял шлем. Лицо в россыпи веснушек, голубые глаза сияют, светлые волосы торчат во все стороны.

Они не виделись полгода, и за это время он возмужал — выглядел уже не на шестнадцать, а скорее на семнадцать-восемнадцать. Невольно ей вспомнилась та ночь, когда они сблизились в её постели. То, о чём они никогда не говорили, так и осталось единственным разом.

Пока Эме брала медали в семиборье, Давид играл в регби, причём на высоком уровне. Его команда в «Элит Мондэн» считалась одной из лучших во всей Франции. С тех пор как его физрук, козёл мсье Воклен, сдох от рака, Давид ожил. А расцвёл окончательно после того, как послушал в школе лекцию приглашённого спортивного врача и сразу решил сам стать врачом — это впервые в жизни дало ему цель.

— А права-то у тебя на него хоть есть? — спросила она.

— На старой прибрежной дороге в это время почти пусто. Отсюда до посёлка и вдоль пляжа никаких постов.

— Ты давно тут?

— Два дня уже.

Тут наверху распахнулось окно комнаты Эме.

— Мы привели мотоцикл мсье Давида в порядок, — крикнул сверху Жером.

— Влетело в пятьсот евро. — Давид гордо нажал на старомодный клаксон, и тот оглушительно крякнул.

— А ты неплохо умеешь сорить моими деньгами.

— Прокатишься со мной? — Он крутанул ручку газа, мотор взревел, и Давид просиял. Во взгляде его яснее ясного читалось, что он любит её больше всего на свете.

И в этот миг она поняла: между ними это случится снова.

Гавр. Среда, 16 сентября

Дорога до Гавра, на атлантическое побережье Нормандии, заняла два с половиной часа. Автострада всё это время вилась вдоль Сены к морю. Трижды они даже пересекали реку — дважды подряд в Турвиль-ла-Ривьер и ещё раз перед самым прибытием. Здесь Сена разлилась уже внушительно, и в воздухе чувствовалось море: река переходила в длинное устье-дельту.

Незадолго до семи Хогарт, несмотря на тесноту салона, надел плечевую кобуру, сунул в неё «Зиг-Зауэр» и набросил сверху пиджак. Хлоя вела «Мини-Купер» по пригородам Гавра, а потом и в самом городе. Здесь всё было совсем не как в Париже: старые жилые дома тянулись серость к серости, между ними — огромные торговые ангары. Ни капли очарования; туристы, верно, забредали сюда редко.

Хогарт опустил стекло и свесил руку наружу. У бетонной набережной канала, где стояли слегка обшарпанные парусные лодки, мальчишки играли в футбол. Вперемешку — светлокожие и темнокожие. Никакой расстановки он не разглядел, и всё же мяч ловко перекатывался между ними. От канала долетали смех и крики.

Пока по автомобильному радио шли новости местной станции, они пересекли город и выехали на прибрежное шоссе. Впереди лежало открытое море. В этом месте Ла-Манш был шириной больше двухсот километров. Вдоль берега скользили суда, чайки пикировали в разбушевавшуюся воду. Над промышленным портом — краны, контейнеры, склады у доков — нависали тяжёлые тучи, пригнанные ветром через Атлантику. Всё тонуло в свинцово-серых сумерках.

Они проехали мимо высоток, складывавшихся в подобие маленького «Скайлайна», за ними потянулись тесно сбитые старые дома с чем-то вроде фахверка. По части архитектуры в Гавре, похоже, было намешано всё подряд.

Хогарт откашлялся.

— Насчёт Виктора Сезара…

Хлоя коротко глянула на него, будто угадала, что он хочет сказать.

— Полиция наверняка догадывается, что вы едете к нему, — ведь до сих пор вы обошли всех участников торгов.