Потом она наклонилась к нему через стол.

— А какое было самое странное дело в вашей практике?

В голову тут же пришли мнимый пожар картин в Пражской национальной галерее и события на Энгельсмюле под Веной. Дважды чудом разминулся со смертью! Но объяснять это было бы слишком долго. И он сказал другое.

— Сорокалетняя парикмахерша убила отца, чтобы получить наследство и страховку.

— А по страховке при убийстве платят?

Он со смехом покачал головой.

— Нет. И я ведь чуть было сам не проглядел, что это убийство.

— Как она его убила?

Странный вопрос — особенно после трёх сегодняшних убийств. Но, может, оно и неплохо — просто поболтать, пусть и о таких мрачных вещах, и не ломать голову над нынешним делом. Он расслабленно откинулся на спинку и поглядел в ночное небо.

— Отец жил у неё в доме. Она собирала волосы из его электробритвы и месяцами подсыпала ему в еду.

Хлоя приподняла брови.

— Человеческий желудок волосы не переваривает.

— Верно, и наружу они тоже не выходят, — объяснил Хогарт. — Они застревают в желудке и кишечнике и протыкают стенки органов. Через несколько месяцев жертва в муках умирает от внутреннего кровотечения.

— С ума сойти! — Глаза Хлои расширились. — Как вы догадались?

— Всего через неделю после смерти отца её муж попал в передрягу.

— О, merde! — вырвалось у Хлои.

— При колке дров он отхватил себе топором два пальца. При двадцати процентах инвалидности это в его случае означало страховую выплату почти в двести тысяч евро.

Хлоя свела брови.

— И всё это дело показалось вам подозрительным?

Хогарт кивнул.

— Срез на отрубленных пальцах был не такой, какой бывает от колки дров. — Он поднял два пальца и показал ей, как прошло лезвие. — Когда люди идут на такой отчаянный страховой подлог, они обычно зажмуриваются и бьют. В конце концов это подтвердил судебный эксперт. И тогда я распорядился сделать вскрытие умершего отца.

— Ого! И ради чего всё это?

— Жене с мужем нужны были деньги на лечение дочери от рака за границей.

Хлоя вдруг помрачнела.

— Дед мёртв, мать за решёткой за убийство, отец искалечен и сидит за страховое мошенничество — а у дочери рак?

— Грустная история. — Тема, пожалуй, всё-таки была не из лучших, теперь, когда он об этом задумался.

Принесли напитки. Хогарт пригубил «Перно» и поморщился. Ну и пойло!

— А какое самое диковинное дело было у вас? — прохрипел он.

Она ненадолго задумалась.

— OPS ведь занимается не только слежкой и охраной, но и системами безопасности для фирм. У одного из моих клиентов — химический холдинг со штаб-квартирой в Страсбурге — была, среди прочего, фабрика во Франкфурте. Там перегрелся аккумулятор одной из наших камер наблюдения. Складской ангар выгорел дотла. При осмотре места я нашла остатки горючей жидкости — такой, какой пользуются для розжига мангала.

Хогарт усмехнулся.

— Из вас вышел бы хороший страховой детектив.

Она улыбнулась.

— Спасибо.

— И ради чего всё это? Чтобы получить страховку за пожар?

— Не только. — Она подалась вперёд и понизила голос. — Франкфуртский филиал уже три года как должен был утилизировать ядовитые химикаты — за большие деньги. А они вместо этого складировали их в том ангаре, лишь бы сэкономить.

— А когда он наполнился, подожгли, чтобы замести следы. — Хогарт кивнул. Похожие истории были ему знакомы: инсценируют несчастный случай — например, с сорванным армированным шлангом под раковиной, — чтобы фиктивным потопом прикрыть другой ущерб. Иные люди весьма изобретательны.

Он взглянул на часы.

— Пора потихоньку собираться. Позволите взять счёт на себя?

— И речи быть не может, плачу я. — Она улыбнулась. — Вы помогли мне пережить грустный, тягостный день.

Он так и думал.

— Смерть отчима всё-таки задела вас сильнее, чем вы готовы признать.

Она прикусила нижнюю губу, моргнула и быстро смахнула слезу. Наконец кивнула.

— Наверное.

— Это лишь делает вас человеком. Мы найдём его убийцу, — утешил он её.

Она глубоко вздохнула.

— Надеюсь.

Мне всё равно ничего другого не остаётся, — подумал он.

— У вас ведь наверняка есть в этом городе возможности и связи.

Она нахмурилась.

— Что вам нужно?

— Пробить данные. К какой телефонной вышке последний раз был подключён мобильный Элизабет, прежде чем кто-то вынул сим-карту? — Он подвинул ей через стол салфетку с записанным номером.

— Ладно, это можно устроить… а второй номер чей?

— Уле Гранквиста. С французским у меня неважно. Позвоните ему, пожалуйста, предупредите.

— А если он за всем этим и стоит?

— Тогда, может, поймём это по его реакции.

Она спрятала салфетку в сумку.

— Спасибо. — Он сложил меню со своими записями и убрал его.

Она сунула под тарелку крупную купюру и встала.

— А вы что теперь? В отель?

Он качнул головой.

— Мне нужно ещё кое-что сделать.

— В такой час?

Он кивнул. Самое время.

Около полуночи Хогарт снова стоял перед кафе «Шез Пеллетье». Все окна чёрно поблёскивали, отражая свет уличных фонарей. Откроется кафе теперь не скоро. Поперёк входной двери висела полицейская заградительная лента. На всякий случай опечатали сразу всё.

Но полицейских уже не было. Улица будто вымерла. Где-то тявкала собака. Лай одиноко разносился над брусчаткой. Мяукала загулявшая кошка — звук был как душераздирающий крик ребёнка.

Хогарт перешёл к кафе. После убийства никто, похоже, не подумал свернуть навес. К счастью. Плетёные стулья и столики всё ещё стояли под ним, но теперь были скованы цепями, чтобы никто не утащил.

Убедившись, что вокруг никого, он отодвинул стул и стол — насколько позволяла цепь. Вскарабкался наверх, дотянулся до навеса, ощупал тканевое полотнище. Его SIG Sauer всё ещё лежал там. Хогарт быстро сунул пистолет за пояс.

По дороге к отелю он думал о Татьяне. Как-то ей сейчас?

Проклятый автобус всё ещё куда-то ехал. Или что это было — то, в чём она лежала. Да какая разница! Так или иначе, меня тут мотает уже целую вечность!

Татьяна попыталась перевернуться. Запястья были туго стянуты пластиковыми стяжками и примотаны к какому-то пруту. В лодыжки тоже впивалось что-то из жёсткого пластика, и ноги были где-то закреплены.

Она лежала, вытянувшись, на матрасе и сквозь пружины ловила каждую кочку, каждый поворот дороги. Слабо пахло мясом, остывшей кровью и чистящим порошком. Немного как в мясной лавке… может, её везут в каком-то фургоне? Смущало только одно: поверх всех прочих запахов держался ещё и тонкий, сладковатый аромат. Жестяная стенка подрагивала. Звук был как от тяжёлого мотора с автоматической коробкой. Больше она уже ничего не улавливала. Во рту торчал кляп, на голову был натянут колючий мешок. Поначалу ещё пробивался слабый свет, но теперь стояла кромешная тьма.

С тех пор как женщина в маске напала на неё в номере отеля и вырубила уколом, бог знает сколько часов могло пройти. Где-то посреди дороги ей вкатили ещё одну инъекцию в бедро, и каждый раз она просыпалась со всё более жуткой головной болью.

Интересно, который теперь час?

В животе урчало, но в туалет хотя бы пока не приспичило по-настоящему. Может, было уже девять или десять вечера. А может, и позже. И эта чёртова машина всё никак не желала остановиться. А значит, они давно уже за пределами Парижа.

Ни клаксонов, ни встречного движения! Дорога, похоже, вела глухими просёлками, через холмы и грохочущие деревянные мосты. Уже много, много километров. Куда-то. В Бельгию, в Бретань, в сторону Германии или на юг, к Средиземному морю?