Чем дольше она думала об этом и рисовала себе всевозможные кошмары, тем сильнее её охватывала паника. От тряпичного кляпа подкатывала тошнота, приходилось то и дело сглатывать. А дышать получалось только неглубоко, через нос. Не слишком резко — иначе мешок присасывался, мешковина царапала сильнее, и на несколько секунд воздух переставал поступать.

Сохраняй спокойствие, — внушала она себе. Думай!

Куда тебя везут?

Что они задумали?

Накачать ещё большим количеством наркоты? Сунуть в бордель? Вырезать органы? Воображение рисовало самые дикие картины — и накатывал новый приступ паники. Тело деревенело, нос ловил воздух короткими толчками.

Расслабься!

Слёзы текли по вискам. Сейчас она почти мечтала о новом уколе — чтобы хотя бы задремать и чтобы мысли наконец угомонились. Но в эту минуту голова была кристально ясна. Её обволакивала непроглядная чернота. Ни автомобильных фар, ни света фонарей. Хотя нет! Что-то есть. Сквозь рёв мотора пробивались звуки. Колокольный звон. Сосредоточившись, она стала считать. Три… четыре… пять… шесть… семь… но тут машина отъехала слишком далеко. Чёрт!

Потом донеслось что-то похожее на автомобильное радио. Видимо, шли новости. Значит, наступил ровный час. Но какой?

Через несколько минут радио смолкло. Зазвонил мобильный. Раздалась мелодия «Марсельезы», французского гимна. На втором звонке кто-то ответил. Должно быть, водитель. Голос пробивался через жестяную стенку. Спереди. По ходу движения. Значит, он сидел в кабине.

Татьяна затаила дыхание и прислушалась. Голос был французский. Мужской. Глухой, низкий и чуть хриплый. Но слишком тихий, чтобы разобрать подробности или хоть отдельные слова. Она склонила голову, поворачивая ухо к звуку.

Сосредоточься!

Вдруг это тебе что-нибудь даст!

И вот она кое-что разобрала.

— …bien sûr que oui… oui, naturellement… oui, Madame! Merci.

Всё!

Разговор, похоже, закончился.

Татьяну невольно перекатило на бок. Машина вошла в очередной поворот, потом пошла слегка в гору.

Oui, Madame!

Значит, мужчина получал указания от женщины. От той самой, что усыпила её в отеле? Наверняка похищение связано с той костяной иглой и исчезновением Элизабет. Какая ещё могла быть причина?

Отпечаток пальца Элизабет нашли в антикварной лавке месье Бонне, вспомнила она. Вообще-то этого никак не могло быть. Но его нашли ещё и на вилле убитого месье Руссо.

С кем говорил водитель?

И вдруг она поняла, что напомнил ей тонкий аромат в машине. Но мысль была слишком абсурдной и слишком страшной, чтобы в неё хотелось верить.

Духи Элизабет.

Десятью годами ранее

Эме было четырнадцать. Вот уже четыре года она училась в «Элит Мондэн», элитном спортивном интернате в Париже — огромном, унылом и безлюдном строении, словно бы бесконечно далёком от дома. Пока она корпела здесь над латынью, французским, математикой, физикой, химией и биологией, и поместьем, и состоянием её родителей распоряжался назначенный судом опекун.

Она едва дожидалась дня, когда наконец сдаст выпускные экзамены — баккалореа — и вступит в родительское наследство. Тогда она забудет всю никчёмную дребедень, которой её здесь пичкали, и станет изучать то, что по-настоящему её завораживало. Ведь литература, история искусств и изобразительное творчество были единственным, что она любила. В этом она целиком пошла в мать. От отца ей досталась лишь страсть к спорту. Всё прочее, чему её учили в «Элит Мондэн», оставляло её холодной. Среди этого не было ничего, что нужно ей для жизни, что помогло бы ей или хотя бы было интересно.

В отличие от сверстниц-одноклассниц она была уже взрослой — да и поступила в интернат взрослой, в десять лет. С тех пор мало что изменилось. Пока глупые клуши без конца строчили друг другу сообщения и бессмысленно хихикали, стоило мальчишкам пробежать мимо спортплощадки, Эме упорно тренировалась, читала книги о живописи, архитектуре, скульптуре, музыке и стрелковом оружии. Она нетерпеливо ждала, когда в девятнадцать сможет наконец получить разрешение на оружие.

Сегодня, когда Эме в спортзале в очередной раз вколотила баскетбольный мяч в кольцо так, что громко взвыли стойки, остальные девчонки ушли с площадки, не удостоив её и взглядом. У многих остались синяки на плечах и ногах от её пасов — она лупила жёстко, без всякой жалости. Кто не сумел поймать мяч, пусть прочувствует его на себе. Моя философия! Всё просто! Снисхождения она не знала. С каким удовольствием она перестреляла бы всех этих стерв одну за другой.

— Эме!

— Чего? — Она остановилась и стала гонять мяч из руки в руку, пока учительница физкультуры шла к ней.

— Я знаю, ты ненавидишь остальных как чуму, — сказала мадам Воклен, высокая, стройная, отлично тренированная женщина лет сорока, ещё десять лет назад выступавшая за национальную сборную по плаванию. — Ты лучшая в семиборье, но в спорте дело не только в жёсткости и боевом духе, но и в умении работать в команде.

Плевать на команду! Именно поэтому она и выбрала семиборье — там нет команды, можно тянуть своё дело в одиночку.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — продолжала мадам Воклен, — но то, что я хочу тебе сказать, важно.

Эме закатила глаза.

— Ну пожалуйста, раз надо.

— Эме! — Голос мадам Воклен стал строгим. — Я говорю это не затем, чтобы отчитать, а затем, чтобы помочь! Ты понимаешь разницу?

— Да.

— Я давно за тобой наблюдаю. Ты невероятно сообразительна и одарена, схватываешь всё гораздо быстрее остальных — и наверняка как раз поэтому другие часто обращаются с тобой как с чужачкой.

«Чужачка» — это было сказано мягко, ещё по-доброму. На самом деле остальные обращались с ней как с инопланетянкой из другой галактики — но это было взаимно, и Эме не волновало ни на грош. Куда больше её раздражало, что прочие учителя попросту не знали, что с ней делать.

— Ладно, буду командным игроком, — сказала Эме в надежде наконец закончить разговор. Уже не одну неделю она замечала, как в мадам Воклен что-то закипает.

— Нет, дело не в этом. Тебе не хватает эмпатии. Внутри ты страшно холодная — тебе нужно наконец оттаять.

— Если бы вы знали…

— Я знаю, что случилось с твоей семьёй. Но ты не единственная сирота в этой школе. Больше вливайся в коллектив, учись заводить дружбу. И ещё тебе надо научиться прощать саму себя.

— Ладно, я себя прощаю, теперь можно идти?

— Эме, отнесись к этому серьёзно!

А она и относилась! Но её повадки не имели никакого отношения к смерти родителей — она всегда чувствовала, что не такая, как все. Возможно, смерть матери это лишь усилило, но мать к тому же была единственной взрослой, с кем у неё была близкая связь. Именно такого человека ей теперь и не хватало. Эме всегда восхищалась жёсткостью матери, благодаря которой та так высоко поднялась. Особой любовью мать не пользовалась, но уважали её повсюду. И ради кого ей теперь, скажите на милость, проявлять эту хвалёную эмпатию? Ради учителей-идиотов, которые, кроме мадам Воклен, понятия не имели, как обращаться с холодным гением?

— Почему бы тебе не пойти в кружок живописи? Или в театральную студию? Им как раз нужен кто-нибудь на второстепенную роль.

Театральная студия. Эме поморщилась. Играть на сцене ей учиться было незачем. Притворяться она научилась ещё в раннем детстве, у матери; там это было жизненно необходимо. И пусть мать обходилась с ней холодно и жестоко, зато всегда была рядом. В отличие от отца, который вечно мотался по командировкам, а если и оказывался дома, находил время только для Давида.

— Спасибо, я подумаю, — пробормотала она.

— Эме, я знаю, ты чувствуешь себя уже совсем взрослой, — сказала мадам Воклен. — Но взрослеть — это ещё и брать на себя ответственность.

— Каждая из этих стерв отвечает сама за себя.

— Я говорю не о них, а о твоём брате!