— Поэтому Сезара пытали жёстче остальных, — рассуждал Хогарт вслух. — Хотя он всего лишь заказал ограбление. Для Эме это, должно быть, оказалось малоприятным открытием.

— Мы уже выяснили, что само ограбление совершил доверенный человек и правая рука Сезара, — пояснила Сабатье. — Некий Морель. Его труп мы нашли в доме.

— Я его видел. — Хогарт вспомнил мужчину с проломленным черепом, о которого едва не споткнулся перед крытым бассейном Сезара.

Он допил кофе, смял стаканчик и бросил в урну. Эме явно была безумна. В поисках правды она спокойно мирилась с гибелью стольких людей. И это при том, что виновным в смерти её родителей в итоге мог оказаться лишь один-единственный человек.

— Сколько невинных полегло, — задумчиво произнёс он.

— Не с точки зрения Эме, — заметила Сабатье. — В её сейфе мы нашли документы, которые подтверждают: Костяную битву отняли у их семьи без малого двести лет назад, причём незаконно.

Они могли бы ещё часами рассуждать о вине и возмездии, но толку в этом не было. Факт оставался фактом: Эме исчезла с горизонта и будет большой удачей если она однажды попадётся при полицейской проверке.

Когда подъехало такси, Кольшмид откашлялся.

— Au revoir. — Он пожал руку Сабатье. Потом повернулся к Хогарту.

— Теперь в Вену?

Кольшмид кивнул.

— Такси отвезёт меня в аэропорт Ниццы. — На лбу у него выступил пот. — Прямой рейс. Час сорок. А после я больше ни ногой ни в один самолёт — про вертолёт уж и говорить нечего.

Хогарт пожал ему руку.

— Пообещайте мне, что никогда больше не будете работать на «Medeen & Lloyd», — сказал Кольшмид, стискивая его ладонь. — Мои нервы такого не выдержат.

— Это я вам охотно обещаю. — Хогарт кивнул. — Как только Раст поправится, он, по всей видимости, оставит свой пост и уйдёт в наблюдательный совет — и тогда меня с «Medeen & Lloyd» уже ничто не связывает.

— И всё же для меня было честью закрыть последнее дело вместе с вами. Жаль только, что для госпожи Доменик всё так закончилось.

Хогарт закинул чемодан Кольшмида в багажник. Без лишних слов тот сел в машину, и такси тронулось. Хогарт глядел вслед, пока автомобиль не скрылся за поворотом среди пальм.

Сабатье полезла в карман брюк и протянула ему телефон.

— Нашли в доме Эме. Сим-карты из вашего аппарата и из телефона Кольшмида были вынуты. Мы клонировали оба и оставляем за собой право изучить данные в ходе следствия.

— Полагаю, моего согласия вам для этого не требуется.

Она улыбнулась и протянула загранпаспорт и удостоверение личности.

— Прибыли сегодня экспресс-курьером из Парижа. Вы свободный человек, Хогарт. Только больше не влипайте в неприятности, договорились?

— Обещаю… и спасибо. — Он убрал всё в карман.

— Что теперь будете делать? — спросила она.

— Навещу Татьяну и Хельмута Раста в больнице.

— Передайте им от меня привет. С удовольствием пошла бы с вами, но меня ждёт ещё гора работы.

— Понимаю.

И Хогарт действительно понимал. И, в общем-то, был этому рад. С одной стороны, хотелось сейчас побыть одному, чтобы немного прийти в себя; с другой — нужно было время, чтобы заново, с самого начала, обдумать все детали этого дела.

Потому что чутьё подсказывало ему: они все вместе что-то упустили.

Больница принцессы Грейс представляла собой огромный современный комплекс, что вытянулся на возвышенности. С озеленённых платформ, прорезавших гигантский стеклянный фасад, на несколько метров вниз, к нижним этажам, свисали вьющиеся растения. Позади стояло небольшое старое здание, частично врезанное в скалу, — оно буквально лежало в тени громады стационара.

Палата Хельмута Раста в новом корпусе была стерильно-белой и стильно-холодной, с непрямой светодиодной подсветкой. Лишь современная картина да букет в вазе вносили немного красок.

Хогарт сидел на стуле у кровати и смотрел в окно. Большая стеклянная стена с жалюзи доходила почти до пола. С шестого этажа открывался роскошный вид на город, изогнутую гавань и солнце, как раз тонувшее в море. Тёмно-оранжевый отсвет лежал на крышах. В целом было тихо: в палате монотонно попискивал аппарат, снаружи по коридору время от времени кто-то провозил каталку, а с дальнего конца долетал звонок лифта. Кроме этого, слышалось только ровное дыхание Раста — оно действовало на Хогарта успокаивающе.

Высокий седой мужчина спал крепким сном. Хогарт разглядывал его осунувшееся лицо. Последние дни тяжело отпечатались на нём. А ведь Раст ещё даже не знал о гибели Элизабет. Хогарт понятия не имел, как ему об этом сказать. Он снова подумал об Элизабет, снова навернулись слёзы — и он тут же их смахнул.

Он держал руку Раста — тёплую. Вдруг тот бессознательно, во сне, стиснул его ладонь, и Хогарт обрадовался: значит, в этом человеке ещё много сил и жажды жизни.

Чем темнее становилось за окном, тем чётче в стекле отражалась палата — вместе с телевизором. Хогарт совсем забыл, что тот включён. Звук был убран. Он потянулся за пультом, чтобы выключить совсем, — и замер. Взгляд упал на репортёршу: она стояла в фойе Опера Гарнье и говорила в камеру. За её спиной тянулись десятки гостей.

Ну конечно, сегодня же суббота! Шла прямая трансляция из оперы по случаю открытия сезона. Через несколько минут начнутся «Отверженные». К счастью, без него. Хогарт не стал прибавлять звук — и так знал, о чём речь. Рассеянно смотрел он на кадры из оперного зала.

Эме и Давид неспроста решили провернуть торги именно в Опера Гарнье — как и похищение того, кто потом увезёт костяную иглу. То, что под удар попала именно Элизабет, наверняка вышло случайно: всю аукционную схему придумали задолго до того, как подключили «Medeen & Lloyd».

Почему именно опера?

Потому что они должны были хорошо её знать.

Но откуда?

От Лубе-сюр-Мер до Парижа путь неблизкий. Хогарт откинулся на спинку стула.

Почему именно Парижская опера?

Майер-Лански рассказывала ему, что продавщица костяной иглы всегда была страстной поклонницей оперы. К этому времени он уже неплохо знал Эме — в том числе в роли Хлои, — но ни в Эме, ни в Хлое заядлой меломанки он бы не заподозрил. Значит, выбор объяснялся чем-то другим.

Чёрт!

Вот что не давало ему покоя всё это время.

Он вдруг выпрямился на стуле. Логичная причина выбрать это огромное, похожее на лабиринт здание, где так легко заплутать, могла быть только одна: у Эме был свой человек внутри. Но кто?

Только тот, у кого есть доступ ко всем помещениям оперы и кто способен организовать всё необходимое для незаметного похищения. Хогарт уставился на экран. Как раз в этот момент в кадре появилась доктор Майер-Лански — нарядная, в вечернем платье — и давала репортёрше интервью. Он быстро прибавил звук. Из-за гула толпы и эха в фойе разобрать её было трудно, но речь, похоже, шла о постановке. Хогарт слушал вполуха — и тут его осенило: ответ всё это время был прямо перед ним.

Это она помогала Эме!

Безумная мысль — но вовсе не такая уж нелепая. С её знанием всех закоулков оперы Майер-Лански была бы для Эме идеальной союзницей. Это не значило, что она с самого начала знала и о задуманных убийствах. Скорее всего, нет — а когда узнала о них из новостей, у неё наверняка душа в пятки ушла.

Но откуда они с Эме знакомы?

Как Хогарт уже выяснил, Эме так хорошо знала немецкий потому, что полгода стажировалась в Берлинской высшей школе искусств Вайсензее. Он прищурился. А ведь Майер-Лански тоже жила в Берлине — до того, как возглавила MoMA в Нью-Йорке. Это он знал от Раста.

Ладно, но зачем Майер-Лански помогать Эме?

Наверняка дело было в больших деньгах — но Хогарт помнил ещё и то, как заворожена была Майер-Лански, когда они вместе нашли подлинную костяную иглу. Возможно, идея воссоединить Костяную битву захватила её так же одержимо, как и Эме.