Полицейская растерянно взглянула на него.

— Mais oui.

— Хорошо. — Хогарт вытащил из кармана пиджака футляр и открыл его. — Снимите отпечатки вот отсюда, а потом сравните их с этой клавиатурой.

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Non (фр.) — «нет».

Mais oui (фр.) — «ну да», «разумеется».

«Medeen & Lloyd» — аукционный дом, в котором служит Элизабет Доменик.

«Banque de Paris» (фр. Banque de Paris) — банк, куда Элизабет должна была доставить экспонат.

Комиссариат — во Франции районный участок полиции; заявление о пропаже человека там действительно нередко принимают по истечении контрольного срока.

К десяти вечера, когда Парижскую оперу окутала непроглядная темнота, Хогарт с Татьяной наконец добрались до своего отеля на Монмартре.

«Жарден» — название, которое отель, должно быть, получил из-за зимнего сада, заставленного цветами, — стоял прямо на площади Тертр, откуда и ночью открывался роскошный вид на квартал художников и подсвеченную Сакре-Кёр. Но сейчас Хогарту было на этот вид совершенно наплевать. Ведь Элизабет, разумеется, и в отеле не объявилась, а её прокатная машина по-прежнему стояла на гостиничной парковке. О поездке в Версаль можно было забыть — как и об остатке отпуска, который они так распланировали. Первого отпуска с Элизабет. И вот на тебе!

Татьяна стояла на балконе соседнего номера, отделённого лишь декоративной перегородкой — большим цветком в кадке, который племянница, впрочем, уже отодвинула в сторону. Так они могли заходить друг к другу прямо из номера в номер и — сложись всё по плану — уютно скоротать вечер втроём.

Сквозь открытую балконную дверь Хогарт слышал, как Татьяна говорит по телефону с отцом. Курт, его младший на три года брат, мануальный терапевт с собственной практикой, в полицейской и сыщицкой работе не смыслил ровным счётом ничего, да к тому же заводился с пол-оборота. А вот Татьяна в делах розыска была настоящим профи, и потому Хогарт строго-настрого велел ей пока молчать о случившемся, чтобы дома никто не нервничал. Хватало и того, что его собственные нервы были на пределе.

— Татьяна! — крикнул он на балкон. — Передай отцу, что на прошлой неделе я наконец-то продал на блошином рынке его коллекцию Эдгара Уоллеса на видеокассетах.

— И почём? — крикнула она в комнату.

— Тридцать евро.

Повисла долгая пауза.

— Папа просил передать, что ты чёртов гений, — сказала Татьяна.

Знаю, — подумал Хогарт. Всего-то три года провозился. Через eBay вышло бы куда быстрее, но без этого цифрового безумия он прекрасно обходился. Потом он взялся за телефон.

Поговорив с австрийским посольством и обрисовав секретарю суть дела, он подошёл к мини-бару. Вино, пиво и коньяк он обошёл стороной, а вместо них откупорил бутылочку «Бризера» и одним махом ополовинил её. Вот, значит, какой выдалась их ночная вылазка с ужином на Эйфелевой башне. Ещё несколько часов назад Хогарт думал, что Элизабет провернула жирную сделку. Что ж, сделка и впрямь оказалась жирной! Вопрос только — для кого?

Раз парижская полиция возьмётся за её исчезновение только завтра вечером, а австрийское посольство пока бессильно, рассчитывать приходилось лишь на себя. Сидеть сложа руки до утра он точно не собирался. Он допил бутылку, поставил её на стол и уже привстал, как вдруг пискнул ноутбук, подключённый к интернету через гостиничный вайфай. Замигал значок «Скайпа».

Видеозвонок!

Программу ему установила Татьяна — одна из немногих его уступок современной технике, ведь смотреть собеседнику прямо в глаза он считал делом исключительно полезным. Сердце у него тут же забилось чаще. Элизабет? Но надежда угасла мгновенно. Звонил Кольшмид — магистр Кольшмид, — начальник выездного отдела «Medeen & Lloyd», которого Хогарт любил примерно как здоровенный прыщ на заднице.

Кольшмид был человечком мелким и невзрачным, и на фотографии в профиле «Скайпа» выглядел ровно таким же склизким, как и в жизни. Древний костюм в тонкую полоску, какого в наши дни не носит уже ни одна живая душа, обильно напомаженные и зачёсанные на пробор волосы и явно неудачный стилист — иначе он давно сменил бы свою роговую оправу на другую. Но это была его излюбленная уловка: внешняя незаметность, чтобы окружающие его недооценивали. На деле же он был далеко не глуп.

Хогарт принял вызов.

— Да?

— Хогарт, это вы?

— Нет, Шарль де Голль, — буркнул он.

— Очень смешно, Хогарт. Включите камеру. Знаю, я вам не по душе, но поверьте: говорить с вами для меня тоже не бог весть какое удовольствие.

Вот мы и сошлись во мнениях — впервые в жизни!

Хогарт нехотя включил камеру. После катастрофы двухлетней давности в деле об Ангельской мельнице, где он в ходе своих изысканий и познакомился с Элизабет — единственный отрадный эффект той истории, — он зарёкся когда-либо снова работать на «Medeen & Lloyd». По крайней мере пока выездным отделом заправляет Кольшмид. Правда, поговаривали, что однажды тот и вовсе займёт директорское кресло.

Хогарт машинально провёл рукой по трёхдневной щетине, которую отпустил, чтобы скрыть шрамы на лице.

— Что вам нужно, Кольшмид? — проворчал он.

— Что мне нужно? Вы это серьёзно, чёрт побери? — Лицо Кольшмида побагровело.

Он нервно щёлкал кнопкой шариковой ручки, то выдвигая, то пряча стержень. Сидел он, судя по всему, ещё в своём венском кабинете, в исполинской стеклянной башне, сквозь фасад которой Хогарту видны были неоновые вывески и фонари на другом берегу Дуная. Чего бы он только не отдал, чтобы сейчас тоже оказаться в Вене — и непременно с Элизабет.

Кольшмид снял роговые очки и помассировал переносицу.

— Я только что обстоятельно побеседовал с Растом.

Раст был директором страховой компании. Хогарт знал его с тех пор, когда сам ещё был мальчишкой. Жилистый старый боевой конь и один из лучших друзей его покойного отца.

— И? — спросил он.

— Угадайте с трёх раз, с кем Раст говорил по телефону.

— С французской полицией? — предположил Хогарт в надежде, что та всё-таки сдвинулась с места.

— Что? С полицией? Да нет же, проклятье. С Уле Гранквистом! Полагаю, вы уже знаете, кто это.

Гранквист? Нет, этого он не знал. Но имя звучало по-северному.

— Тот скандинавский делец, что купил «Костяную иглу» с молотка? — предположил Хогарт.

— Чертовски верно. Он швед.

— И?

— И? — повторил Кольшмид. — Уле Гранквист — не просто заурядный делец, он миллиардер, и не единожды, и весьма именитый коллекционер, живёт в Париже и Стокгольме, и, скажу я вам, он вне себя.

— Так плохо идут дела в Швеции?

— Смешно, Хогарт. Элизабет Доменик недоступна и, судя по всему, исчезла столь же бесследно, как и «Костяная игла». Гранквист внёс пятьдесят процентов от оценочной стоимости иглы в качестве задатка на доверительный счёт нашего нотариуса. Но пока условия выплаты не наступили и сделка по принципу «из рук в руки» не доведена до конца, он через доверительного управляющего заморозит свою сумму на счёте. И тогда доступа к ней не будет ни у него, ни у нас.

— И он вправе так поступить?

— Да, и не только, чёрт возьми! Он порвёт нас в клочья и угробит нашу репутацию!

Господи!

— Тогда задаток и остаток покупной цены попросту переведут лишь после того, как подтвердится сохранность экспоната, — воскликнул Хогарт, распаляясь не меньше собеседника. — Да только не в этом настоящая беда. Настоящая беда — это исчезновение Элизабет! Парижская полиция и наше посольство уже извещены. С завтрашнего дня начнётся розыск.

— Ах, до чего же замечательно, Хогарт! С завтрашнего дня начнётся розыск, — передразнил его Кольшмид.

Тупой ты мудак! А ведь Кольшмиду стоило бы радоваться, что Хогарт оказался рядом с этим дурацким аукционом, иначе все следы давно бы замело, не было бы ни единого свидетельского показания, и они не знали бы даже той малости, что знали теперь.