Он огляделся. Изабель нигде не было. Хогарт быстро прошёл в интернет-уголок. На дальнем мониторе уже плыла заставка — фотография парижской Оперы. Он тронул мышь, и всплыл его веб-почтовый ящик. Сессия к тому времени уже завершилась сама; он закрыл окно, выключил компьютер и погасил монитор.

Сворачивая в тёмный коридор к боковому выходу — тому, что вёл во двор и к кафе, — он позвонил Жирару. Тот ответил сразу. Связь была скверная, но голос охранника Хогарт узнал.

— Это Хогарт. Вы сейчас на дежурстве? — спросил он.

— Oui, в офисном крыле Оперы. Почему спрашиваете? — отозвался Жирар сквозь сильный треск.

Хогарт добрался до двери и принялся искать в связке универсальный ключ.

— Мадам Майер-Лански по ошибке заперла сама себя в кладовке у гардероба.

— По ошибке? — переспросил Жирар, словно ослышался. — Заперла?

В трубке послышались шаги. Похоже, охранник сбегал по коридору или по лестнице.

— Знаете «Пятьдесят оттенков серого»? — спросил Хогарт, вставил нужный ключ в замок и повернул. На миг затаил дыхание. Сигнализация молчала.

— Э-э, да… — ответил Жирар, окончательно сбитый с толку. — Но я книгу не читал. А что?

— Да вот, мадам Майер-Лански вздумала склонить меня в кладовке к играм со связыванием. Будьте добры, займитесь этим. — Ухмыляясь, он дал отбой, открыл дверь и шагнул наружу. Его встретили темнота и ночной холод. Небо затянуло тучами, ни единой звезды.

Хогарт оставил ключ в замке изнутри, захлопнул за собой дверь и зашагал через двор к освещённому входу в кафе «L’Opéra».

Месяц висел за окном узким серпом. Кольшмид смотрел сквозь массивный тройной стеклопакет вниз, на город, что растекался во все стороны сине-серым морем стали, бетона и стекла. Его пробирал озноб — и не только от вида, но и от кондиционера, гнавшего с потолка холодный воздух.

Парижский квартал Ла-Дефанс был современным районом небоскрёбов и, по слухам, крупнейшим деловым центром Европы — отсюда, с высоты, в это охотно верилось. Большая арка походила на исполинский кубик из утопического будущего, а перед ней высоко в небо били фонтаны. Какое расточительство. Неужели они работают всю ночь напролёт?

Они с Хельмутом Растом сидели в кабинете Лив Сабатье. «Section d’intervention» занимала здесь целых три этажа. Зона особой охраны. Их анкеты проверили, сняли отпечатки пальцев, потом заставили ждать, пока венское Федеральное ведомство уголовной полиции подтвердит личности, и наконец вооружённый человек повёл их серыми коридорами мимо бесчисленных дверей в кабинет Сабатье. Всё это слегка напоминало утопический фильм Жан-Люка Годара. Хогарт, верно, был бы в восторге.

Раст уже добрых четверть часа яростно спорил с Сабатье и её начальником — мужчиной в тройке, который слушал с каменным лицом и делал вид, будто не понимает ни слова по-немецки, — а мысли Кольшмида тем временем блуждали где-то далеко. Как же ему опостылело это дело; а в Вене папки всё громоздились выше и выше.

Выясните, что мадам Лафайет известно о Хлое, падчерице Франсуа Руссо, — написал ему Хогарт нынче утром. Как будто это так просто!

Дозвониться до мадам Лафайет Кольшмид не сумел и под вечер взял такси до её антикварной лавки. Но та оказалась заперта. Тогда он обзвонил по домофону всех соседей подряд, пока не нашёл наконец того, кто мог хоть что-то сказать. По его словам, мадам Лафайет с сыном — безработным бездельником — уехала на несколько дней на юг Франции к родне. Видимо, отдохнуть или развеяться после ограбления. Ни имени, ни телефона. Чудесно!

И Кольшмид вернулся к Расту, а тот потащил его сперва в посольство, затем в парижский уголовный розыск и наконец к Сабатье. Но уж она-то и подавно ничего им не рассказала ни о мадам Лафайет, ни о Хлое Руссо. Как они и думали, в ответ услышали только обычную чепуху — препятствование работе полиции в ходе текущего расследования и угроза затягивания дела. И вдруг они оказались важными свидетелями, ведь лично знали Хогарта и Элизабет Доменик. Отныне им следовало быть всё время на связи и покидать город только с ведома Сабатье. Чудесно вдвойне!

Начальник Сабатье разок рубанул рукой по воздуху, выдавил из глубины глотки короткое «Non» — и на том, похоже, счёл вопрос исчерпанным. Развернулся и вышел. Но Раст двинулся за ним и в коридоре завёлся уже не на шутку. Сабатье поспешила следом, пытаясь его утихомирить, но того это только сильнее распалило.

Теперь Кольшмид стоял в кабинете один и вылавливал из французской тарабарщины за дверью то и дело повторявшиеся слова: гражданин Австрии, посольство, грандиозный скандал, пресса. Он не оборачивался — лишь косился на письменный стол Сабатье.

Рядом, на полу, лежала старая серая немецкая овчарка, уткнув морду в передние лапы, и смотрела на него выжидающе. На боку, на выстриженной залысине, виднелась уродливая зашитая рана. Шерсть вокруг ещё оранжевела от дезинфекции. Возле собаки стояла наполовину полная миска с водой.

— Хороший пёс, — прошептал Кольшмид.

Пока те трое препирались в коридоре, он медленно сместился от окна к столу и оглядел столешницу. С минуты на минуту он ждал собачьего рыка, но пёс не издал ни звука.

На мониторе Сабатье крутилась заставка. Кольшмид незаметно толкнул мышь — экран ожил.

Чёрт… пароль! До чего же эти типы помешаны на безопасности.

Возле клавиатуры и почти пустой чашки с холодным кофе лежали восемь папок с подписанными наклейками; Кольшмид раздвинул их веером. Бонне, Фликеншильдт, Лафайет и Мусташ — имена четырёх ограбленных торговцев. Под ними Руссо, Пеллетье, Требич и Сезар — четверо коллекционеров.

Он покосился на Раста: тот вскинул руки и говорил всё громче. Обычно за ним такого не водилось. Этот человек всегда держал себя в руках и даже на самых жёстких переговорах оставался воплощением спокойствия. Но когда Раст на миг заглянул в кабинет, к Кольшмиду, — на долю секунды дольше, чем нужно, — тот всё понял.

Отвлекающий манёвр!

Кольшмид схватил папку с наклейкой Руссо и, опускаясь в одно из двух глубоких кожаных кресел для посетителей, стянул со стеклянного столика единственный лежавший там журнал. Раскрыл его — свежий французский выпуск «Gala» с фотографией всё ещё прекрасной Катрин Денёв на обложке — и вложил внутрь папку.

Пёс с любопытством косился на него. Закинув ногу на ногу, Кольшмид принялся быстро листать. Всё по-французски! Протокол криминалистов, заключение о вскрытии, технические данные, допросы свидетелей и уйма снимков с места преступления. Кое-что он сумел разобрать.

Разузнайте побольше о Хлое Руссо!

Почему это так занимало Хогарта? Шёл ли он по горячему следу — или интересовался этой женщиной из личных побуждений? В то самое время, когда пропала его спутница жизни? Нет, даже Кольшмид не считал детектива настолько бестактным. Тут крылось что-то посерьёзнее.

Ближе к концу дела ему попалась распечатка с именами, за которыми шли дата, время и телефонные номера. Очевидно, список тех, с кем Руссо либо дружил, либо имел деловые связи. Имя Хлои не встречалось ни разу. Зато среди фигурантов нашлась госпожа доктор Майер-Лански. И отдельный лист был посвящён её покойному мужу. Похоже, Майер-Лански, её муж Жак Лански и Руссо дружили семьями.

Кольшмид постарался как можно лучше запомнить всё и листал дальше. Гляди-ка! Наконец-то что-то про Хлою. Родилась двадцать девять лет назад в Париже. Правда, без указания места жительства. Хотя нет, вот же! Странный адрес: Hôpital Psychiatrique de Paris. Она там работала? Нет, насколько он понял, она и впрямь жила в психиатрической клинике.

В этот момент в кабинет вошли Сабатье и Раст. На ладонях у Кольшмида тут же выступил пот, пульс участился. Он с улыбкой захлопнул журнал вместе с папкой внутри, бросил его обратно на стеклянный столик и поднялся.