Au revoir, chère collègue (фр.) — «Прощай, дорогая коллега».

Вена. Две недели спустя

День выдался по-настоящему отвратительный, октябрьский. Молочно-мутный туман полз по холмам и надгробиям Венского центрального кладбища, мелкая морось заставила кое-кого из пришедших раскрыть зонты.

Хогарт лишь поднял воротник и засунул руки в карманы пальто. Он стоял рядом с Татьяной, братом и невесткой. Был здесь и Хельмут Раст — осунувшийся, тяжело опирающийся на трость; рядом — его руководитель выездной службы Кольшмид и несколько десятков друзей и сослуживцев Элизабет.

Во время прощания Хогарт молча сносил укоризненные взгляды кое-кого из её друзей — и когда проходил мимо могилы, и когда клал розу. Пресса подробно писала о смерти Элизабет, было и официальное заявление от «Medeen & Lloyd», многое прояснявшее, но осуждающие взгляды всё равно его задевали.

Смотри-ка, вон он стоит.

Это ведь он, да?

На миг ему подумалось, что всё это, может, лишь мерещится — что снова подаёт голос нечистая совесть; но Татьяна, очевидно, чувствовала то же самое. Она незаметно толкнула его в бок и шепнула:

— Не обращай внимания на этих идиотов.

И откинула с лица дреды. На тыльной стороне ладони ещё виднелись шрамы. Она взяла его за руку и крепко сжала.

— Спасибо, — пробормотал он. Что творилось в головах этих людей, он не знал — да ему, в сущности, было всё равно. Оправдываться он ни за что не собирался. И молча прошёл мимо остальных скорбящих.

Родных у Элизабет не осталось, и Раст распорядился, чтобы «Medeen & Lloyd» взяла на себя все расходы на могилу и поминки. Ни вырытой ямы, ни гроба не было, зато был надгробный камень, на котором выгравировали имя Элизабет, даты рождения и смерти, а ещё изречение, выбранное Хогартом и Растом.

По-настоящему мертвы лишь те, кого никто больше не помнит. Мы тебя не забудем.

Под надписью — вделанное в камень фото: Элизабет и её чарующая улыбка.

Ты так и не дочитала «Опасную возлюбленную» Мураками и не знаешь, чем всё кончилось, — подумал он. Я дочитаю её за тебя и буду загибать страницы — за тебя.

Седой священник, когда-то крестивший Элизабет, отслужил мессу, произнёс последние слова, и небольшая траурная процессия рассеялась. За рядом могил стояли репортёры и снимали. По крайней мере, у них хватило приличия не подходить ближе и не лезть к людям с вопросами. Дважды Хогарт расслышал в гомоне своё имя, но и это пропустил мимо ушей. Наверняка завтра в утреннем выпуске он увидит собственное фото: в тёмном пальто, с медленно спадающим синяком под глазом и пластырем на сломанном носу. По сравнению с Элизабет он отделался легко. Но никто из них и понятия не имел, каково это — беспомощно смотреть, как у тебя на глазах так зверски убивают любимого человека.

Хогарт приобнял Татьяну за плечо, прижал к себе и повёл к большому корявому дереву, где стояли Раст, Кольшмид и сослуживцы Элизабет. Пахло осенью, под ногами лежала раскисшая листва.

Курт и Сабина стали прощаться, и Сабина посмотрела на дочь.

— Поедешь с нами?

Татьяна качнула головой.

— Я ещё немного побуду.

Сабина метнула в Хогарта злой взгляд, потом повернулась к дочери.

— Если что — сразу звони, мы за тобой приедем. Поняла?

— Да, мам.

Тут и Курт вставил своё слово:

— В прошлый раз, когда мы оставили тебя с ним одну, всё кончилось не очень…

— Папа! Ну хватит!

— Я потом отвезу её домой, — примирительно сказал Хогарт. Он знал, почему она хочет остаться. Пока священник служил мессу, Хогарт краем глаза заметил, как в последний ряд пристроилась женщина в тёмном, с рыжими волосами. И Татьяна наверняка её тоже приметила.

Во время прощания он потерял женщину из виду, но теперь, когда Курт и Сабина ушли, она направилась к их небольшой компании. Лив Сабатье. Зелёные глаза её сияли.

— Bonjour. — Она нерешительно подошла ближе и каждому пожала руку. Вне своего участка она уже не выглядела такой жёсткой и неприступной.

— Спасибо, что нашли возможность принять моё приглашение, — мягко произнёс Раст. — Я очень ценю этот жест.

— Bien sûr! — Она улыбнулась сперва Расту, затем Хогарту и Татьяне. — Начальство даже официально откомандировало меня в Вену как представительницу Франции.

— Надолго вы здесь? — поинтересовался Хогарт.

— Обратный рейс завтра вечером.

Раст кивнул.

— Идёмте, пройдёмся. Я заказал нам столик в ресторане.

Заморосило сильнее. Татьяна раскрыла зонт, Сабатье встала под него. Хогарт пристроился рядом. Вместе они двинулись за Растом, Кольшмидом и остальными к выходу.

— Как поживает Гектор? — спросил Хогарт.

— Совсем поправился и уже гоняется за белками.

— Ловит?

— Конечно, нет, но старается. — Сабатье рассказала, что Эме, чудом пережившая падение из старого корпуса больницы, уже выписана из реанимации. Правда, парализована ниже пояса и прикована к инвалидному креслу.

До того живуча, что её не убило даже падение с четвёртого этажа.

— После суда почти наверняка получит пожизненное, — сказала Сабатье. — Но французская генпрокуратура заключила сделку с её адвокатом. Костяную иглу выставят в Лувре, а саму её вместо обычной тюрьмы поместят в учреждение для психически невменяемых преступников.

Татьяна выразительно глянула на Хогарта. Хорошо бы и оттуда было не сбежать.

— А части Руссо, Требич и Пеллетье?

— Когда стало известно, кто владеет фрагментами Биро, наследники испугались, что и к ним могут вломиться. Вот и согласились тоже выставить свои части в Лувре.

Значит, уже четыре!

— А как Виктор Сезар? — спросил Хогарт.

— Пережил нападение Эме в больнице.

По крайней мере, столкнув Эме в окно, он спас эту жизнь. Уже во второй раз!

— И что с ним будет? — спросила Татьяна.

— Прокурор хочет предъявить Сезару обвинение во взломе виллы Медян-Гович пятнадцать лет назад, — объяснила Сабатье. — Адвокат упирает на срок давности и возражает, что его подзащитный лишь подстрекал ко взлому, но прокурор считает, что взлом всё-таки повлёк за собой две смерти. Запутанная история.

— И чем всё кончится? — спросил Хогарт.

Они вышли к улице, и по усмешке Сабатье он понял, что устраивающее её решение уже найдено.

— Генпрокуратура и Сезару предложила сделку, — продолжила она. — Уголовное преследование прекращают, а за это он обязан передать три своих фрагмента Биро в Лувр как бессрочный пожизненный экспонат.

— И Сезар согласился? — вырвалось у Хогарта.

Сабатье ухмыльнулась.

— Генпрокуратура позаботилась, чтобы он принял предложение, иначе… — Она улыбнулась.

Он понял. У Section d’intervention свои правила! И вот «Костяная битва» снова собрана воедино.

Они перешли улицу. Издали Хогарт уже видел ресторан — стейк-хаус, любимое заведение Элизабет: великолепная кухня и в стороне от центровых храмов высокой кухни.

— Кстати, Жирар и впрямь сознался, — сказала Сабатье. — За пятнадцать тысяч евро он сообщил Эме о порядке действий до и после аукциона, о дубликате, о помещениях и о планируемом маршруте перевозки.

— А откуда они вообще друг друга знали?

— По «Élite Mondaine», элитному спортивному интернату в Париже. Жирар когда-то, помимо работы охранником, тренировал там женщин по семиборью.

Вот, значит, какая связь. По-видимому, Эме и Жирар там сблизились, а может, между ними даже что-то было.

— Дело закрыто! — сказал он.

— Oui. — Сабатье посмотрела на него. — Уже работаете над следующим делом?

Хогарт указал на своё лицо.

— Кто наймёт такого потрёпанного частного детектива? Пока я сам отправил себя в отпуск. К тому же надо переждать, пока уляжется шумиха в прессе.

— Но это же хорошая реклама.

— Такая реклама мне ни к чему. Зарастёт быльём — там посмотрим.