— Большое спасибо. — Хогарт поднялся. — Вам ещё что-нибудь принести?

Она покачала головой.

— Сын вот-вот придёт… к семи.

— Ещё раз спасибо, au revoir, — попрощался он и уже собрался уходить, как она снова глубоко вздохнула.

— Славная у вас спутница… — Тут глаза её всё-таки закрылись. — Берегите её.

Видно, в больнице ей дали сильное успокоительное.

— Да, буду беречь. Это, кстати, дочь Франсуа Руссо.

— Хлоя? — пробормотала она. — Она же…

— Что? — спросил он.

В следующий миг она уже крепко спала.

Хогарт прикрыл дверь лавки и поднял глаза на Хлою — та стояла наверху, на улице, и как раз заканчивала разговор.

— Женщина спит. — Он неуверенно замер у входной двери, закрытой, но не запертой. — Не можем же мы вот так просто уйти.

— Думаете, грабитель вернётся или кто-нибудь ещё нагрянет в лавку?

— Именно. Сын её вот-вот придёт, давайте подождём, — предложил он.

— Хорошо. — Хлоя прислонилась к чугунной решётке.

Хогарт поднялся по лестнице в переулок.

— Мадам Лафайет, похоже, вас знает.

— Меня? Серьёзно? Откуда? Я эту женщину раньше в глаза не видела.

— Во всяком случае, она вас упомянула, а потом уснула.

Хлоя нахмурилась.

— Может, отец её знал — при том барахле, что у него по дому расставлено, я бы не удивилась. Возможно, когда-то он с ней про меня говорил — точнее, на меня жаловался. — Она поморщилась. — Он так и не смирился с тем, что я уехала в Германию.

Может, как раз это мадам Лафайет и хотела сказать. Хлоя? Так она же в Германии! Он снова посмотрел на неё.

— Что вы тем временем выяснили про свой контакт?

Она понизила голос.

— Мусташа и Фликеншильдта избили точно так же, как Бонне и Лафайет, — чтобы выдали имена и адреса заказчиков, которые…

— …хотели выторговать на аукционе костяную иглу, — закончил за неё Хогарт. — Это мы уже знаем. Мадам Лафайет наняла некая Мими Требич.

— Требич, актриса?

Хогарт кивнул.

— А Мусташа, похоже, Виктор Сезар.

У Хлои отвисла челюсть.

— Тот самый уголовник?

— Что вы о нём знаете?

— То же, что и все французы. Что он босс преступного мира, которого прокуратура годами безуспешно пытается привлечь к суду. Насколько я знаю, живёт где-то на атлантическом побережье.

Хогарт кивнул.

— В Нормандии, в Гавре. А Требич живёт в Версале. Это ближе, но тоже неблизкий путь. Жаль, мне так и не удалось выяснить, от чьего имени торговался Фликеншильдт, — а он, увы, мёртв.

Она с улыбкой помахала телефоном.

— Зато мне удалось.

— Ваш связной вот так запросто всё вам выложил?

— Связна́я. — Она усмехнулась. — Мой отчим был весьма уважаемым в Париже коллекционером. У него было много друзей.

Но и врагов тоже!

— И кто же нанял Фликеншильдта?

— Он, как Требич, Сезар или мой отчим, богат и может позволить себе вот так, не глядя, выложить пару миллионов.

Хогарт вопросительно посмотрел на неё.

— Рафаэль Пеллетье, — сказала она. — Живёт в Париже, бывший инструктор спецотдела парижского угрозыска, теперь на пенсии, держит кафе.

— И он может выложить несколько миллионов?

— Получил громадное наследство.

В этот момент по улице подкатил мопед и остановился перед лавкой. На нём сидел грузный мужчина лет под сорок, с трёхдневной щетиной, в клетчатой рубахе лесоруба с закатанными рукавами. Он снял шлем и тряхнул уже слегка седеющей гривой.

Он представился сыном мадам Лафайет, и Хлоя объяснила ему, что мать ждёт его внутри, только уже уснула; затем они распрощались.

Уж этим-то парнем мадам Лафайет наверняка особенно гордится, — подумал Хогарт. Насколько изысканна была сама дама, настолько неотёсанным казался её сынок.

Хогарт проводил мужчину взглядом, пока тот не скрылся в лавке, и они зашагали к Триумфальной арке.

— Хоть представляете, где именно живёт этот Пеллетье?

— Моя связна́я сказала. Где-то у площади Бастилии.

Хогарт вопросительно взглянул на неё.

— К востоку от Нотр-Дама от Сены отходит канал с яхтенной гаванью. Канал Сен-Мартен, он ведёт к площади Бастилии.

— Значит, недалеко. — Хогарт прибавил шагу. — Нам непременно надо с ним поговорить. Уж он-то наверняка скажет, что такого особенного в этой костяной игле.

Хлоя кивнула.

— При таком движении на метро всё равно быстрее.

— И полиция должна взять Требич, Сезара и Пеллетье под охрану. — Он требовательно посмотрел на Хлою. — Срочно!

— С Сезаром это трудно себе представить — его-то они охотнее видели бы мёртвым, — но вы правы. — Хлоя взялась за телефон и снова набрала номер комиссара Арлана.

Рафаэль Пеллетье нацедил себе из машины эспрессо, плеснул в чашку рома и поставил её на столик, прикреплённый к подлокотнику кресла-каталки. Потом выехал из кухни, миновал гостиную, подкатил к окну и раскурил трубку. Гектор шёл следом. Поседевшая немецкая овчарка была при нём вот уже почти четырнадцать лет. С тех самых пор, как он сел в это кресло.

Пеллетье затянулся трубкой и поглядел в окно — на канал с лодками. Прямо под ним раскинулся навес кафе. Яркий, в цветах французского флага: синий, белый, красный — фирменный знак «Шез Пеллетье». Совсем рядом находился один из входов в «Ле-Бен-Душ» — тайную дискотеку для знаменитостей и супермоделей. Глухой ночью Пеллетье случалось видеть, как та или иная звезда, шатаясь, бредёт по переулку и тянет за собой кокаиновую дорожку.

Но сейчас было только начало девятого, городские огни как раз загорались, рассыпая по улицам искристый блеск.

Сквозь приоткрытое окно долетал смех гостей, звон тарелок и бокалов. Пусть сам он прикован к креслу и работать не может — зато отсюда, сверху, следит за тем, чтобы его люди не давали заведению заглохнуть. И кафе процветало.

После той аварии — фургон раздробил ему ноги, а жена погибла на месте — он уже не смог нести службу инструктором в угрозыске. Вышел на пенсию и на деньги по возмещению ущерба, страховку жены и часть её наследства осуществил мечту: открыл собственное кафе. А заодно продолжал вести художественную коллекцию Кристины, тратя на неё её же состояние. Это он был ей должен. Она бы хотела именно так. Менее ценные картины — французское ар-деко двадцатых и тридцатых годов — висели в кафе, а вот по-настоящему дорогая, почти бесценная жемчужина коллекции лежала в сейфе его квартиры. Вчера он чуть было не спустил остаток состояния Кристины, чтобы купить вторую такую вещь, но какой-то скандинавский мерзавец, якобы живущий в Париже, перебил его ставку.

— И всё-таки, Гектор, мы выжали из всего самое лучшее, верно? — пробурчал он хриплым голосом и пригубил из чашки. Потом бросил псу собачье печенье, и тот на лету его поймал и тут же схрумкал.

— Тебе бы познакомиться с Кристиной… — Он перевёл взгляд на фотографию в рамке на комоде. — …она бы тебе понравилась. Гордая была женщина. Собак любила, но вы бы с ней всё равно не ужились. — Он улыбнулся. — У неё была аллергия на шерсть, и она бы из-за тебя без конца чихала.

Гектор навострил уши, хотя наверняка слышал эту историю уже раз сто. Пеллетье хотел было продолжить, но пёс повернул голову, и тело его вдруг застыло, напряглось до каменной твёрдости. На миг он даже как будто перестал дышать. Он смотрел через коридор на входную дверь.

— Что такое, старина? — Пеллетье погладил Гектора по голове, но пёс не отозвался. Вместо этого он медленно оскалился, и из глотки его вырвалось низкое рычание.

Пеллетье положил трубку на подоконник, развернул кресло и тоже посмотрел на дверь. Гектор знал, как звучат шаги всех жильцов этого дома. Он рычал, только если по лестнице поднимался чужак, — а это почти никогда не случалось.