Охранники приблизились.

— Вероника-ханым, нам нужно возвращаться, — сказал один из них.

Мы развернулись. Прошли несколько минут в направлении дома.

Я отошла к покосившемуся забору и сделала вид, что поправляю платок.

— Мне нужно в туалет, — сказала я громко. — Там, за домами.

Охранники переглянулись.

— Мы подождём здесь, — сказал тот, что постарше.

Я кивнула и пошла быстрым шагом в сторону старых построек. За углом дома я пригнулась и, петляя между сараями и заборами, побежала обратно к избе старухи.

Сердце било набатом. Я не знала, зачем я это делаю. Но что-то тянуло меня к этой старой женщине. Что-то отчаянное и безнадёжное.

Изба стояла на отшибе, окружённая старыми берёзами. Дверь скрипнула, когда я толкнула её. Внутри было темно и пахло сушёными травами. Это был запах летних каникул у моей бабушки. Её уже давно не было, а воспоминания связанные с этим запахом остались со мной на всю жизнь.

Я осторожно прошла наверх по темной лестнице и оказалась на терраске.

— Заходи, заходи, — старуха сидела за столом у окна, на котором горела одна свеча в подсвечнике. Её лицо было в глубоких морщинах, нос крючком, губы тонкие, но глаза — живые, острые. — Садись, чай пить будем.

— Здравствуйте.

Я села на лавку, покрытую выцветшим паласом. Старуха поставила передо мной глиняную чашку с тёмным чаем. От него тянулся душистый аромат лобазника и зверобоя.

Я отхлебнула — напиток был горьким, с привкусом лекарственных трав.

— Ты, дорогая моя, не бойся, — сказала старуха, садясь напротив. — Я тебе не враг. Я сразу увидела тебя, как ты вышла. На тебе печать. Не твоя воля, чужая.

Я молчала, сжимая горячую чашку в руках.

— Я помогу тебе, — продолжила она. — Сделаю так, что ты выйдешь за того, кто тебе по судьбе обещан. А не за этого... — она сплюнула в сторону. — Козла старого.

— Вы можете? — я не знала как и реагировать на её слова. — Я не верю в...

— А верить и не надо, — перебила она. — Надо хотеть. Вот ты — что хочешь?

Я закрыла глаза. Подумала о счастливой семье, достатке и летних днях, но передо мной почему-то возникло лицо Марата.

— Хочу быть счастливой, — прошептала я.

— Тогда будешь. Главное хотеть.

Старушка встала с лавки и начала собирать какие-то вещи. Достала из старого сундука чёрное покрывало, расстелила на столе. Поставила три зеркала — маленьких, старинных, в потускневших рамах. Расположила их треугольником. В центр положила свечу — толстую, чёрную.

— Волос твой нужен, — сообщила она. — И кровь. Каплю.

Я выдернула несколько волос из косы и протянула ей. Она взяла их, положила рядом со свечой.

— Палец давай.

— Может, не надо?

— Надо. Хочешь что-то, будь готова отдать кое-что взамен. Это закон негласный такой.

Я протянула левую руку. Она достала тонкую иглу — длинную, старую, почерневшую от времени — и уколола мне подушечку указательного пальца. Капля крови выступила на коже, ярко-алая.

— На зеркало капни, — велела она. — Вон на то, что напротив тебя.

Я сжала палец, и капля упала на стекло, растеклась тонкой алой линией.

Старуха зажгла свечу. Пламя было неровным, отбрасывало тени на стены. Она начала что-то шептать — я не разбирала слов, это был не татарский и не русский, какой-то древний, гортанный язык.

Она взяла мои волосы и опустила в пламя свечи. Волосы вспыхнули с шипением, запахло палёным. Она бросила пепел в чашку с чаем и перемешала.

— Пей, — приказала она.

Я выпила залпом. Жидкость обожгла горло, и на секунду мне показалось, что комната поплыла перед глазами. Но это быстро прошло.

— Закрой глаза, — приказала старуха. — И смотри. Тот, кто тебе суженый, сам явится перед тобой. Ты его увидишь. Не бойся, что бы ни увидела. И не открывай глаз, пока я не скажу. Поняла?

Я кивнула и закрыла глаза.

Сначала была темнота. Потом — вспышка, и я увидела Марата. Он стоял посреди комнаты, освещённый каким-то неровным, кровавым светом. Его лицо было напряжённым, глаза горели.

А в руке он держал нож. Окровавленный нож. Кровь капала с лезвия на пол.

Я хотела закричать, но голос пропал. Он поднял глаза и посмотрел прямо на меня. И улыбнулся. Холодно, страшно.

Я распахнула глаза с ужасом. Дёрнулась, задела рукой стол. Сквозняк — откуда он взялся в закрытой избе? — задул свечу. Все три зеркала треснули одновременно, издав тонкий, звонкий звук.

— Что ты наделала! — старуха отшатнулась, её лицо побледнело. — Нельзя было прерывать!

— Я испугалась! Он... у него был нож. Там была кровь...

Старуха смотрела на меня мрачным взглядом. Потом перевела глаза на треснувшие зеркала.

— Уходи, — прошипела она глухо. — Уходи и не вспоминай то, что видела. Ритуал нарушен. Что вышло — то вышло.

Я вскочила. Ноги дрожали, сердце трепыхалось в груди. Я выбежала из избы, не оглядываясь.

На улице уже стемнело. Я побежала, спотыкаясь о корни деревьев, не разбирая дороги. Воздух обжигал лёгкие. Я бежала, пока не выскочила на знакомую улицу, где меня уже искали охранники.

— Вероника-ханум! — закричал один из них. — Где вы были? Мы обыскались!

— Я... заблудилась, — выдохнула я, сгибаясь пополам. — Всё в порядке. Пойдёмте домой.

Они повели меня к особняку, и всю дорогу я чувствовала на себе их подозрительные взгляды.

Я думала о том, что видела. Марат с ножом. Кровь. Его холодная улыбка.

Но даже сквозь страх я чувствовала — внутри, глубоко, там, где тело не слушается разума, — я хотела его по-прежнему. И это желание было сильнее страха.

Я вернулась в дом, и меня тут же окружили женщины, засуетились, усадили ужинать.

Когда я наконец осталась одна в выделенной мне комнате, я легла на кровать и уставилась в потолок. В голове царил хаос. Образы смешивались: руки Марата на моей шее, его взгляд, нож, кровь, треснувшие зеркала.

Я провела рукой по шее — там, где он касался. Кожа помнила все.

— Что же ты делаешь со мной? — прошептала я в темноту.

Ответа не было. Только ветер завывал за окном и где-то далеко лаяли собаки.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо. Но теперь без ножа. Только глаза — тёмные, глубокие, жаркие.

Я лежала и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри всё замерзает. Как лёд растекается по венам и добирается до сердца, покрывая его коркой.

«Ты выйдешь замуж за Радика».

Я вспомнила его руки — большие, грубые, с мощными пальцами, которые сжимали моё предплечье так, что деться было некуда. Я вспомнила его взгляд — тяжёлый, собственнический, такой, от которого хотелось провалиться под землю.

Я не хотела его.

Не хотела, чтобы эти руки касались меня. Не хотела, чтобы его тело придавливало меня к постели. Не хотела чувствовать его запах на своей коже, его дыхание на своей шее.

Это было мерзко даже в моей голове.

Мысль об этом вызывала тошноту. Настоящую, физическую — желудок сжимался, к горлу подкатывала горечь.

Но потом — потом я вспомнила другие руки. И тошнота резко прошла.

Марат возник перед моими глазами, как живой. Высокий, широкоплечий, в сером пиджаке и белой рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Его коротко стриженные тёмные волосы, тяжёлая челюсть, глаза — тёмные, глубокие, с таким пристальным взглядом, что становилось неловко от такого внимания. Но провалиться под землю от этого не хотелось. Наоборот. Хотелось, чтобы этот взгляд задержался на мне чуть дольше.

Я вспомнила, как он коснулся моей щеки, снимая лепесток. Как его пальцы задержались на моей коже. Как я почувствовала тепло — не тошнотворное, не давящее, а жаркое, тянущее, которое разлилось от места прикосновения к груди, к животу, ниже.

От этих мыслей между ног стало влажно.

Я сжала бёдра, чувствуя, как ткань трусиков прилипает к коже. Стыд обжёг лицо, но я не могла остановить эти воспоминания.