Я открыла глаза. Рядом никого не было — только скомканная подушка, хранившая запах Марата.

— А где... — начала я.

— Дядя Марат уже уехал, — сказал Айрат, завязывая шнурки. — Сказал, к вечеру вернётся. И передал, чтобы ты не скучала.

Я села на кровати и вдруг почувствовала, как внутри что-то сжалось. Глупо. Он уехал по делам, всего на несколько часов. Но дом без него казался уже мне пустым, даже с шумными братом и сестрой.

Я быстро умылась, оделась и вышла к завтраку.

Мама накрыла стол — эчпочмаки, катык, свежие лепёшки, душистый чай с травами. Пахло детством.

— Хорошо выглядишь, дочка, — сказала мама, гладя меня по голове. — Счастливая.

— Спасибо, мам, — улыбнулась я.

Отец сидел во главе стола, читал газету, но я видела — он улыбается в усы.

— Марат твой... хороший человек, — сказал он, не поднимая глаз. — Неожиданно, но... хороший. Не как его отец.

— Это правда, пап.

День пролетел быстро. Мы с мамой готовили обед, потом помогали Айгуль с домашним заданием, потом гуляли во дворе. Я рассказывала про новый дом, про то, как мы живём, но опускала подробности — те, которые не для маминых ушей.

К вечеру я начала поглядывать на часы.

В семь раздался звонок в дверь.

Я вскочила первой, распахнула — и увидела его. Уставшего после работы, но улыбающегося.

— Забираю свою жену, — сказал он, обращаясь к маме. — А то я без неё не сплю.

Мама засмеялась, я покраснела.

— Проходите, отужинайте сначала, — предложила она.

Мы сели за стол — вся семья. Марат разговаривал с отцом про какие-то городские дела, играл с Айратом в шашки (на этот раз, кажется, не поддавался), внимательно слушал Айгуль, которая рассказывала про школьную жизнь. И я смотрела на него и думала: этот человек, который неделю назад был мне чужим, теперь — моя семья. Мой дом. Моя жизнь. И мне это нравится.

Ближе к полуночи мы попрощались с родителями.

— Приезжайте ещё, — попросила мама, обнимая меня. — И не пропадайте.

— Конечно.

Марат взял меня за руку, и мы вышли в прохладную ночь. Звёзды горели ярко, луна висела низко, освещая дорогу.

— Устала? — спросил он, когда мы сели в машину.

— Немного. Но в хорошем смысле этого слова.

— Дома отдохнёшь, — он завёл двигатель. — Обещаю.

Я откинулась на сиденье, смотрела на огни посёлка, которые медленно исчезали за окном. И улыбалась.

Странно. Ещё месяц назад я боялась даже думать о замужестве. А теперь — не представляла себя без него.

— Марат, — позвала я.

— Мм?

— Спасибо тебе.

Он взглянул на меня, слегка усмехнулся.

— За что?

— За то, что был в том обряде, — ответила я серьёзно. — Треснувшие зеркала или нет — я рада, что это был ты.

Он молчал какое-то время, потом протянул руку и сжал мои пальцы.

— Я тоже рад, — сказал он тихо. — Очень.

Мы ехали домой, и ночь вокруг была тёплой и спокойной, как обещание того, что всё дальше будет хорошо.

ВЕРОНИКА

Год спустя. Июнь.

— Осторожнее, там корень, — Марат протянул руку, помогая мне перешагнуть через толстый берёзовый корень.

— Я не стеклянная, — ответила я, но руку взяла. Живот уже заметно округлился — пятый месяц, и центр тяжести сместился настолько, что я иногда чувствовала себя неуклюжей черепахой.

— Знаю. Но бережёного Бог бережёт, — он сжал мои пальцы и не отпускал до нужного нам места.

Деревенское кладбище находилось на окраине, за старым сосновым бором. Дорога туда была петлястой — сначала через поле, потом через лес, где даже в полдень царил прохладный сумрак. Мы шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Здесь пахло хвоей, болотной травой и прошлогодней листвой.

Могила матери Марата стояла в дальнем конце, под раскидистой берёзой. Простой деревянный памятник, оградка, выкрашенная синей краской, которая уже начала облупляться. На траве — несколько увядших венков, видно, что никто не приезжал уже давно.

— Здравствуй, мама, — тихо сказал Марат, опускаясь на корточки перед могилой. — Я привёл её. Ту, о ком я тебе рассказывал.

Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как мышцы под тканью рубашки напряжены. Он редко говорил о матери. Только однажды, ночью, когда не мог заснуть, обронил несколько фраз, которые перевернули во мне всё.

— Она была красивая, — произнёс он, проводя пальцами по выцветшей фотографии на памятнике. — Добрая. Наивная только. Слишком верила людям.

— Твоему отцу?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Он довёл её. Медленно, годами. Сначала ревностью, потом рукоприкладством, потом изменами — открыто, при ней. Она терпела, думала, что ради меня, что семью надо сохранять. А потом заболела. Врачи говорили — от нервов, от истощения. Организм просто сдался. Она сгорела за полгода. Я тогда в восьмом классе учился.

Я молчала. Сжимала его плечо и молчала, потому что слова были бессильны.

— Он даже на похороны не пришёл, — добавил Марат спустя минуту. — У него были «дела».

Он выпрямился, достал из рюкзака небольшой свёрток — лепёшки, которые я испекла утром, и яблоки, — аккуратно положил на могилу.

— Прости, что редко бываю, — сказал он деревянным голосом. — В городе дела. Но я помню.

Я взяла его за руку.

— Она видит нас, — прошептала я. — И радуется за тебя. За нас.

— Думаешь?

— Знаю.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза, потом перевёл взгляд на мой живот. Лицо чуть смягчилось.

— Ладно. Пойдём.

Мы вышли с кладбища и пошли обратно через лес. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на земле золотые круги. Я шла медленно, наслаждаясь теплом и тишиной.

— Марат, — окликнула я, когда мы почти вышли к деревне.

— Мм?

— А помнишь ту старушку? Ну, знахарку, к которой я ходила перед свадьбой?

— Помню, — он нахмурился. — Ты про неё рассказывала.

— Её дом где-то здесь, рядом. Я узнаю. Давай зайдём, поздороваемся?

Он остановился.

— Зачем?

— Хочу поблагодарить её. Или просто посмотреть как она. Она в возрасте, одна живёт. Мало ли, помочь чем-то надо.

Марат замялся. Смотрел куда-то в сторону, переминался с ноги на ногу.

— Не очень я хочу, — сказал он нехотя.

— Почему?

— Просто. Не люблю я эти деревенские… гадания всякие.

Я взяла его за подбородок, повернула к себе.

— Ты деревенской бабушки испугался?

Он усмехнулся, но в глазах оставалась напряжённость.

— Конечно, нет.

— Тогда пошли. Пожалуйста. Ради меня.

Он вздохнул, сдаваясь.

— Ладно. Но только быстро.

Я улыбнулась, чмокнула его в щёку и потянула за собой.

Дом той знахарки я узнала сразу — покосившийся, почти вросший в землю, с резными наличниками, которые давно не видели краски. Забор покривился, калитка висела на одной петле. Двор зарос травой, но тропинка к крыльцу была протоптана — значит, кто-то ходит.

— Здравствуйте! — крикнула я, открывая калитку.

Никто не ответил.

— Она может быть в огороде, — предположила я и пошла вдоль забора, заглядывая во двор.

На заднем дворе, среди грядок с луком и морковью, копошилась сгорбленная фигура в тёмном платке. Я узнала её.

— Бабушка! — позвала я, подходя ближе.

Старушка выпрямилась, опираясь на палку, и уставилась на меня подслеповатыми глазами. Потом её лицо осветилось, появилась улыбка.

— А, Вероника, никак? — голос скрипучий, тихий. — Неужели ты?

— Да, это я.

Она перевела взгляд на Марата, который стоял позади меня, не решаясь подойти ближе. И вдруг её глаза хитро сверкнули.

— Ах ты ж… — она шустро, неожиданно для своих лет, подскочила к нему и отвесила шлепок — крепко, прямо по плечу. — Совсем забыл про меня?! Раз в полгода появляешься, и то — по делу!

Марат даже не увернулся. Стоял, как провинившийся школьник, и только буркнул: