— Марат, рад, что ты приехал!

Я сдержанно кивнул, едва коснувшись его плеча в ответном жесте.

— Привет, пап.

Его улыбка дрогнула, но он тут же взял себя в руки. Он всегда хотел от меня больше тепла, чем я мог дать. Или хотел, чтобы я был таким, как он, — но я не хотел.

— Пойдём, познакомлю тебя с моей будущей женой.

Я последовал за ним, чувствуя на себе любопытные взгляды гостей. Слуги в традиционных костюмах сновали между столами, женщины в ярких платьях перешёптывались, бросая на меня взгляды. Я знал, что для них я — сын влиятельного человека. Тот, кто когда-то был частью «дела» отца. Тот, кто умел быть жёстким. И тот, кто потом ушёл в тень, чем вызвал немало кривотолков.

Мы вошли в дом. Отец, как всегда, перестарался с интерьером: лепнина на потолке, хрустальные люстры, мебель из массива дуба, повсюду ковры с густым узором. Всё это должно было демонстрировать богатство, но выглядело так, будто он заказал дизайн у человека, который никогда не слышал слова «вкус».

В центре комнаты сидела девушка.

Я замер на пороге, и на секунду мне показалось, что у меня остановилось сердце.

Она была в желтом платье с орнаментом — не кричаще-жёлтом, а мягком, цвета топлёного масла, с золотистой нитью по подолу и рукавам. Ткань струилась по её фигуре, облегая тонкую талию и округлые бёдра. Декольте было скромным, но я видел, как платье подчёркивает высокую грудь. Её тёмные волосы, длинные и густые, были частично собраны на затылке, частично падали на плечи, украшенные лёгкой вуалью из шёлка.

Когда она подняла глаза, я забыл, как дышать.

Она была красивой. Не той яркой, вызывающей красотой, к которой я привык в столице. В ней была порода — тонкие черты лица, высокие скулы, чуть раскосые серые глаза, в которых горел какой-то внутренний свет. Но самое странное — в её взгляде не было ни радости, ни торжества, ни даже обычного для невест волнения. Только глубокая, затаённая печаль.

Отец, не замечая моего замешательства (или делая вид), громко представил нас:

— Вероника, это мой единственный сын Марат. Марат, это твоя будущая мачеха.

Она слегка поклонилась, и при этом движении платье чуть сползло с плеча, открывая ключицу — нежную, с едва заметной ямочкой посередине. Её улыбка была вежливой, искусственной.

— Приятно познакомиться, — тихо произнесла она.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Что-то в ней зацепило меня — не только красота, но и эта странная, почти вызывающая стойкость. Как будто она знала, на что идёт, и была готова к последствиям. Или наоборот — не была готова, но отказывалась показывать это.

— Помоги с церемонией, — отец протянул мне небольшую чашу с хной. — Ночь Хны, сам понимаешь.

Я взял чашу. Пальцы отца на мгновение задержались на моих, и я почувствовал в этом жесте что-то похожее на предупреждение.

— Конечно.

Помощник — пожилой татарин в белой рубашке и тюбетейке — провёл меня в соседнюю комнату, где уже собрались женщины. Их было около десяти: родственницы, соседки, жёны отцовских партнёров. Они оживлённо переговаривались на смеси татарского и русского, нанося хну на руки и лицо Вероники. Когда я вошёл, разговоры резко стихли.

Я остановился в дверях, чувствуя себя неуместно. Но традиция есть традиция — мужчины из семьи жениха участвуют в обряде. Я шагнул в комнату.

— Это хна? — спросила одна из женщин, протягивая руку к чаше. Ей было лет сорок, с ярко накрашенными губами и цепким взглядом.

— Да, — я передал чашу, но не смог отвести взгляда от Вероники.

Она сидела прямо, на низкой скамье, покрытой расшитым полотенцем. Её руки были сложены на коленях, пальцы сжимали юбку. Женщина с чашей подошла к ней и начала наносить хну на лоб — медленно, ритуально, выводя какие-то знаки.

Я смотрел на её лицо. Когда краска коснулась её кожи, Вероника вздрогнула — едва заметно, но я заметил. Её ресницы дрогнули, и на секунду она прикрыла глаза. В этот момент она выглядела не невестой, а жертвой, которую готовят к жертвоприношению.

Я сжал кулаки.

— Ты выглядишь задумчивым, — раздался голос рядом.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, с цепким взглядом и аккуратной бородой, в которой уже пробивалась седина. В глазах читалась та же печаль, что и у Вероники.

— Просто наблюдаю, — ответил я холодно.

— Я отец Вероники, — он протянул руку. — Ильдар.

Я пожал её, отметив про себя, что рукопожатие у него крепкое. Я знал этот тип людей: честные работяги, которые попадают в долговую яму и не видят выхода.

— Марат. Сын Радика.

Ильдар чуть прищурился, словно оценивая меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, плечам, рукам — и остановился на моих глазах.

— Знаю, кто ты. Слышал о тебе.

В его тоне не было осуждения, скорее — осторожный интерес.

— И что же Вы слышали? — я не смог удержаться от провокации.

— Что ты не похож на своего отца, — прямо ответил он. — Что уехал из поселка, построил свою жизнь в городе. Что занимаешься IT, а не нефтью. Что не участвуешь в его делах.

Я усмехнулся.

— Стараюсь.

Он кивнул, будто что-то для себя решив, и отошёл. Но перед тем как исчезнуть в толпе гостей, бросил быстрый взгляд на Веронику, потом снова на меня. Что это значило?

Я снова посмотрел на неё.

Женщины закончили наносить хну, и теперь Вероника сидела с темными узорами на лице и руках. Это выглядело почти языческим — древний ритуал, который должен был очистить её перед браком. Но в её глазах не было очищения. Только усталость от всего этого.

Наши взгляды встретились.

В этот момент всё вокруг будто исчезло. Я перестал слышать женский смех, звон посуды, доносящийся со двора. Я видел только её. А она будто видела меня насквозь и знала, что я тоже не вписываюсь в эту картину.

Она медленно опустила ресницы, но я успел заметить, как дрогнули её губы — то ли в усмешке, то ли в попытке сдержать эмоции.

Я почувствовал, как в паху становится тесно. Реакция была мгновенной, животной, и я возненавидел себя за это. Она — невеста моего отца. Ей всего двадцать лет. Она смотрит на меня с тоской и вызовом, а моё тело реагирует так, будто она уже раздвинула свои ноги передо мной.

Я отвернулся и сделал глубокий вдох.

«Почему она идёт на это?» — подумал я. — «Что ею движет?»

Я вспомнил слова отца: «Из бедной семьи». Я вспомнил руку Ильдара — сухую, горячую, с мозолями. Вспомнил взгляд, который он бросил на меня перед уходом. Взгляд человека, который надеется на чудо.

И тут же поймал себя на мысли, что мне действительно важно это узнать.

Церемония продолжалась. Женщины пели старинные татарские песни — протяжные, грустные мелодии, в которых слышалась тоска по чему-то утраченному. Они наносили хну на руки невесты, на её предплечья, на запястья. Одна из женщин — полная, с добрым лицом — взяла руку Вероники и начала массировать краску в ладонь, и при этом движении платье Вероники сползло ещё ниже, открывая плечо и верхнюю часть груди.

Я видел, как её грудь стала вздыматься чаще — от холода или от прикосновений. Видел, как женщина, заметив это, улыбнулась и накрыла её плечо платком.

Вероника покраснела. Краска залила её щёки, шею, спустилась ниже, к ключицам. Она опустила глаза, и в этом жесте было что-то настолько интимное, что я почувствовал, как снова теряю контроль.

Я сжал зубы и вышел из комнаты.

Во дворе было шумно. Мужчины курили у ворот, обсуждая цены на нефть и политику. Женщины накрывали столы, расставляя блюда. Пахло мясом, пряностями, свежей выпечкой. Я взял со стола стакан айрана и выпил залпом, надеясь, что кисловатый напиток остудит жар в крови.

Ко мне подошёл один из отцовских людей — Фарид, здоровенный мужик с бычьей шеей и плоским лицом. Он помнил меня ещё пацаном.

— Марат, рад видеть, — он хлопнул меня по плечу. — Давно не появлялся.