Один из охранников сделал шаг вперёд, но Радик поднял руку, останавливая его. Он не спеша поднялся с дивана и посмотрел на отца сверху вниз. Между ними была пропасть — не только в росте, но и в силе, в деньгах, во власти.

— Твоя дочь, — медленно повторил Радик. — Ты, кажется, забыл, Ильдар, кто ты есть и кто теперь я. Ты работаешь на моих людей. Твоя зарплата — моя милость. Твоя крыша над головой — моя земля. Ты думаешь, у тебя есть право мне отказывать?

Отец побледнел. Его кулаки сжались, но он промолчал. Сильный мужчина, которого я знала всю жизнь, сейчас был бессилен. И это было страшнее всего видеть.

Радик повернулся ко мне. Его лицо изменилось — жёсткость уступила место чему-то другому. Тёмному, жаркому.

— Ты пойдёшь за меня, Вероника, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Ты станешь моей женой. И ты будешь жить в достатке. Твоя семья забудет, что такое бедность. Твои брат и сестра будут учиться в лучших школах. Твой отец получит повышение.

Он замолчал, наклоняясь ближе. Я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Или... — его голос стал низким. — Я заберу у вас всё. Землю, дом, работу. Я сделаю так, что вам некуда будет пойти. И ты всё равно станешь моей. Просто тогда будет больно. Всем.

Он выпрямился и громко, так, чтобы уже слышали все, объявил:

— Через неделю будет свадьба. Готовьтесь.

Он достал из кармана пиджака небольшой свёрток, перевязанный шёлковой лентой, и бросил его на стол. Свёрток развернулся, и в лучах утреннего солнца блеснуло золото.

Кольцо. Массивное, тяжёлое, с чёрным камнем, обрамлённым сложным орнаментом. Дорогое. Такое, что наша семья не заработала бы на него и за десять лет.

— Выбирай, — Радик снова подошёл ко мне, и я не могла оторвать от него глаз. Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были горячими, грубыми. — По-хорошему или по-плохому. Но ты будешь моей. Поняла?

Его большой палец скользнул по моей нижней губе, и я вздрогнула. Этот жест был слишком интимным для того, чтобы делать его при всех. Он знал это. И хотел, чтобы все видели.

— Неделя, — повторил он, и его глаза потемнели ещё больше. — Через неделю ты переступишь порог моего дома. И там, Вероника, ты узнаешь, что значит быть моей женщиной.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Его люди последовали за ним. Дверь захлопнулась, и в доме воцарилась тишина.

Я сидела не двигаясь. Моё лицо горело там, где он прикасался. Губа пульсировала от его грубого прикосновения.

Неделя. Через неделю он придёт за мной. И я ничего не могу с этим сделать.

Я посмотрела на отца. Он стоял, уставившись в одну точку, и его лицо было серым. На маму — она плакала, прижимая к себе Айгуль. На дедушку — он закрыл глаза и перебирал чётки быстрее, чем когда-либо.

Я едва могла дышать. Неделя. За неделю Радик планировал взять меня. Заставить выйти за него замуж. Сделать своей женой. Своей собственностью.

Моё тело чувствовало онемение, а ум кричал, рот отказывался сотрудничать.

Я не могла придумать ничего, что сказать. Я не могла в этом разобраться. Мой собственный отец, самый сильный человек, которого я когда-либо знала, был бессилен перед этим мужчиной. Что нам было делать? Как мы могли это остановить?

ДВА ДНЯ СПУСТЯ

МАРАТ

Вчера вечером отец позвонил мне — его голос в трубке звучал непривычно напряжённо, будто он сам не до конца верил в то, что говорит.

— Марат, я снова женюсь, — объявил он без предисловий. — Хочу, чтобы ты был на свадьбе. Приедешь?

Я сжал телефон в руке, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Третья свадьба отца. Третья женщина, которая, скорее всего, думает, что сможет изменить его — или хотя бы нажиться на его деньгах.

— Конечно, приеду, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучал откровенный сарказм. — Разве я могу пропустить такое событие?

Отец не заметил иронии — или сделал вид, что не заметил.

— Отлично. Жду тебя завтра к полудню на знакомство. И… спасибо, сын.

Он произнёс это так искренне, что на мгновение я почувствовал укол вины. Но тут же отогнал это чувство. Мы оба знали, что между нами давно нет той близости, что была когда-то.

Я положил телефон на барную стойку и налил себе виски. Квартира в центре города, которую я снимал последние три года, встретила меня тишиной и полумраком. Вид на Кремль из окна всегда казался мне компенсацией за одиночество, но сегодня даже подсвеченные башни не радовали.

Третья жена… Моя мама была первой — русская, из обедневшей дворянской семьи, которую отец бросил, когда мне исполнилось пять. Вторая — татарка, дочь его партнёра по бизнесу, продержалась два года. Теперь третья. И каждая следующая была моложе предыдущей. Сколько же будет этой?

Я сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. В голове всплыли обрывки разговоров, которые я слышал за последние месяцы: «Радик Асхатович нашёл себе девушку, совсем молоденькую», «Говорят, из бедной семьи».

Я тогда отмахнулся. Мало ли что говорят. Но теперь, когда отец позвонил сам, всё стало реальным.

Я допил виски и пошёл в душ. Горячая вода стекала по плечам, по груди, по животу. Я смотрел на своё отражение в запотевшем стекле — широкие плечи, рельефные мышцы, шрамы на рёбрах, которые остались после той истории, о которой в семье предпочитали не говорить. Той истории, после которой я уехал из провинции и начал строить свою жизнь в столице.

Я не хотел быть похожим на отца. Не хотел его власти, его денег, его способа брать то, что ему не принадлежит. Но кровь — это кровь. Иногда, в минуты слабости, я чувствовал в себе ту же тёмную тягу. К обладанию. К контролю.

Я сжал кулаки, вдавив ногти в ладони, и закрыл глаза.

Утром я выехал из города в поселок, где отец построил свой особняк. Дорога заняла около двух часов — сначала трасса, потом просёлочная дорога, петляющая между берёзовыми рощами и бескрайними полями. Я ехал молча, без музыки, слушая только шум мотора.

По пути я вспоминал, как в детстве мы с отцом гуляли по этим улицам. Он тогда ещё не был тем Радиком, которого все боялись. Он был просто папой, который подбрасывал меня к небу и ловил на лету, смеясь громко и заразительно. Теперь от тех времён остались только обрывки воспоминаний, затёртые годами отчуждения.

Я свернул на знакомую дорогу и нажал на газ. Вокруг расстилались поля пшеницы, колосья клонились к земле под тяжестью зерна. Где-то вдалеке виднелись деревянные дома с резными наличниками, мечеть с минаретом, пасущиеся коровы. Моя родина. Место, откуда я сбежал в семнадцать лет.

Подъезжая к дому, я увидел, что двор уже украшен: гирлянды из бархатцев, яркие ленты, столы, накрытые под навесом. Витали запахи готовящихся блюд — дым от мангала, аромат свежеиспечённых лепёшек, пряности. Но за всем этим праздничным фасадом чувствовалось напряжение.

Я припарковал свой чёрный Mercedes рядом с десятком других дорогих машин. Выходя, я накинул пиджак — серый, в тонкую полоску, под белую рубашку. Я знал, как выгляжу: высокий, широкоплечий, с коротко стрижеными тёмными волосами и тяжёлым взглядом, который многие принимали за высокомерие. На самом деле это была привычка — не показывать эмоций. В нашем роду эмоции считались слабостью.

— Вот и мой сын! — громко объявил отец, как только я вышел из машины.

Он стоял у входа в дом, окружённый гостями. На нём был чёрный костюм, белая рубашка, на запястье — массивные золотые часы. Он выглядел внушительно — высокий, кряжистый, с седеющей бородой, которая придавала ему сходство с горным орлом. Я знал, что люди видят в нём силу, и не ошибались. Но я видел и другое — усталость в глазах, сеть морщин, которой не было год назад.

Он подошёл ко мне, раскинув руки для объятий.