Лобнор/Карамакан

Марокко/Атласские горы

Гаити

Ниппон, район Хоккайдо

Иордания, район Петра

Швеция, район Фалун

Крит

У тебя много свободного времени, Полстед? Когда сможешь двигаться дальше, сообщи. Да, и разузнай про алкагест.

Годвин

МП для ОС

Алкагест? Впервые слышу. Займусь, когда будет время.

По случайности вместе со мной в плену оказался Панталеймон, деймон Лиры Силвертонг. Вам известно, что мы с деймоном можем разделяться; Лира и Пан обладают той же способностью. Он рассказал, что десять или одиннадцать лет назад они с Лирой совершили путешествие на крайний Север, в ходе которого неоднократно сталкивались с «проходами» (назовём их так) того же рода, что вы описываете. Они образуются в результате действий человека, хотя, возможно, некоторые возникают естественным путём. Вы правы насчёт гипотезы Барнарда-Стокса. Эти проходы ведут в другие миры, другие вселенные. Кажется, таких миров бесконечно много. Ясно, что Магистериум захочет перекрыть как можно больше этих проходов. Не сомневаюсь, что список Бимиша—плод больших усилий, но, думаю, есть ещё много проходов, которые он не нашёл.

Пожалуйста, дайте мне как можно больше сведений о Лобноре. Думаю, именно оттуда поставляется розовое сырьё.

А также о попытках полковника Шрайбера их уничтожить. Какое воздействие оказала термобарическая взрывчатка? Они полностью закрылись?

И ещё о реакции Магистериума на кражу бумаг Шрайбера.

Я смогу двигаться дальше, как только починю сломанный алетиометр. Он сделан из золота; королева и её подданные одержимы этим металлом. Точнее, им присуща безрассудная жажда им обладать. Её дворец построен на самой вершине этой горы, попасть в него можно только по воздуху. Нас с Паном принесли сюда на крыльях; вернуться мы сможем тем же путём, либо же нас оставят здесь навсегда.

Что касается Лиры Силвертонг: в последний раз я слышал о ней в Алеппо, но знаю, что она направляется на восток с целью достичь определённой точки в пустыне Карамакан; возможно, того места в Лобноре, что упомянуто в списке Бимиша.

Полстед

ОС для МП

Термобарический взрыв даёт, в лучшем случае, частичный успех. Полностью он проход не закрывает—в воздухе остаются мелкие рваные фрагменты,—но делает невозможным перемещение сквозь него человека. Поскольку локации обычно труднодоступны, вероятность их обнаружения невелика. Магистериум сейчас работает над более продвинутой и мощной версией заряда, либо над лучшим методом направления энергии взрыва. Их президент полон решимости добиться успеха; он также создал под началом Шрайбера особое подразделение для решения задач по закрытию всех известных проходов.

По поводу «образуются в результате действий человека»—дай больше информации. А также об этой королеве Шахрнаваз. Всё, что знаешь, и побыстрее.

НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЭТОМУ ОТВЛЕКАТЬ ТЕБЯ ОТ ГЛАВНОЙ ЗАДАЧИ.

Годвин.

–Позже,—произнёс Малкольм и вернулся к алетиометру.

Он придвинул его к себе, чтобы взглянуть беспристрастным взглядом.

–Сперва я его разберу и посмотрю, чего не хватает. Насколько я понимаю, корпус неважен—важен механизм, позволяющий получать показания; а поскольку внутренние детали сделаны не из золота, для грифонов они мало что значат. С золотом корпуса я смогу что-то сделать, а для механизма можно соорудить отдельную коробку, чтобы он ещё больше не повредился, пока я не смогу вернуть его Лире.

–Думаешь, мы её найдём?

–А ты нет?

–Ну… Надеюсь, что да.

–Вот и держись этого. А теперь посмотрим, чего тут не хватает. Ну, естественно, стекла. Хотя я не думаю, что оно разбилось. Его кто-то снял, поскольку обрамление для него отсутствует, и не видно ни одного осколка. Корпус был смят до нынешнего состояния, когда он был уже без стекла. Оно, вместе с обрамлением, вкручивалось вот сюда. Так, интересно…

–Что?

–Тут левая резьба. Смотри, в каком направлении идут нити,—указал он Пану, и тот приблизил мордочку.

–Моё первое знакомство с Ханной Релф случилось благодаря вырезанному из дерева жёлудю, который откручивался точно так же, в другую сторону. Увидев, как она это делает, я понял, что он предназначен именно ей: иначе она бы пыталась крутить как обычно, против часовой стрелки. Тут то же самое… Лира его когда-нибудь открывала, чтобы заглянуть внутрь?

–Нет. Нам это никогда бы не пришло в голову.

То, как изменил свою форму золотой корпус, позволяло предположить, что его с силой сжимали мощные когти. Малкольм вертел прибор так и сяк, выискивая другие подобные улики.

–Циферблат сломан,—сказал Пан.

Тридцать шесть символов по внешнему краю циферблата, над значением которых он и Лира размышляли столько часов, были выписаны такой тонкой кистью, что она, казалось, состояла из единственного волоска. И Пан, и Малкольм впервые видели их напрямую, не сквозь стекло, и оба были поражены изысканной точностью рисунка. Каждый из символов располагался на отдельной пластинке слоновой кости, обрамлённой тонкой золотой рамкой. Все они были своём на месте, но сам циферблат разделила надвое большая трещина, а две из трёх стрелок были сильно погнуты.

–Игла!—воскликнул Пан. –Её нет…

–Ты знаешь его намного лучше меня. Напомни, как выглядела эта игла?

–Тоненькая, с острым концом. Она другого цвета, чем большие стрелки, и движется независимо. Может, она соскочила с того шпинька в центре? Шпинделя?

–Это называется «ось». Пока я её нигде не вижу…

Малкольм взял прибор в руки и осторожно перевернул, слушая, не перекатывается ли что-то внутри—но ничего не услышал.

–Она, наверное, выпала, когда снимали стекло,—сказал Пан.

–Игла ведь не золотая, нет?

–Нет. Из чего-то другого—какой-то сплав… Вроде бы, сероватого оттенка. Она движется сама по себе. Стрелки ты ставишь как тебе надо, чтобы задать вопрос, а игла—это то, что даёт ответ.

Малкольм осторожно попробовал покрутить одно из трёх колёсиков сбоку. Оно сопротивлялось. Он не стал прилагать усилий и попробовал второе. Перемещаемая им стрелка с трудом поворачивалась по сломанному циферблату, пока не упёрлась в другую, погнутую. Третье колёсика заело, как и первое.

–Значит, вы никогда не видели его механизма?

–Нет. А сзади его открыть можно?

–Нет, без… Дай-ка я посмотрю.

У Малкольма всегда был при себе раскладной швейцарский нож, который он привык повсюду носить с детства. Раскрыв его большое лезвие, он ощупал кончиком торец корпуса.

–Не думаю, что его задняя крышка на резьбе. Похоже, она просто надевается и защёлкивается. Смотри: вставляешь вот сюда кончик ножа, поворачиваешь—и, если бы корпус не был смят, она бы отщёлкнулась. Но он смят, и поэтому её так просто не снимешь… По крайней мере, я теперь знаю, какой инструмент понадобится. Посмотрим: может, что-то можно одолжить у Гулиного пленного ремесленника.

* * *

Как выяснил Малкольм, слуги, которые, то уходя, то возвращаясь, молча работали в покоях и каменных коридорах Дамаванда, были не в рабстве, а на каторге; впрочем, это, похоже, для них мало что меняло. Дарий, назначенный им с Пантелеймоном в слуги, промышлял уличной преступностью в Исфахане, пока его (как и многих других), не соблазнили мысли о сокровищнице грифонов и её несметных богатствах. Как и прочие, он с треском провалил попытку, взяв их золото, остаться непойманным. Удаление языка было непреложной частью наказания; каторжные работы в плену должны были длиться семь лет, из которых Дарий отбыл четыре. Грифоны своё слово держали: когда пленники отбывали срок, их (за редким исключением) переносили на равнину и отпускали. Но уже немыми.

Их труд использовался в самых разных областях. Как и предполагал Малкольм, плотницкие и столярные работы, строительство, устройство огнепроводных каналов в скалах—все те разнообразные задачи, решения которых требовала королева, её министры и двор—выполнялись руками людей под надзором грифонов. Всё это он узнал, проведя несколько часов за беседой с Дарием: корявый персидский Малкольма, вместе с кивками, мотанием головой, пожиманием плечами и прочими жестами слуги, сопровождаемыми мычанием, позволили им выйти на некий уровень понимания. Его деймон, пустынная крыса, и Пан могли бы справиться с этим намного лучше, но она наотрез откзывалась общаться и всего боялась, особенно Гули. Пока Малкольм обсуждал с Паном всё, что ему смог поведать Дарий, та, сидя на столе рядом, тоже делилась своими познаниями, заполняя пробелы, оставленные невежеством Дария или их с Малкольмом взаимным непониманием.