–Да ну! Самого Готфрида Бранде?

–Да. В Виттенберге. Он точно такой же, как его книга. У него есть дочь, она живёт с ним, и она очень несчастлива. Не думаю, что ему вообще кто-то или что-то может нравиться. Это сквозит во всей его книге. Когда Лира её прочла, её словно что-то покинуло. Какая-то заинтересованность, любопытство, и ещё… открытость, отсутствие нетерпимости. Словно тот философ, Бранде, был её отцом, и она пыталась ему угодить. Но я… я… я был так жесток к Лире! Я припомнил ей то, из-за чего мы расстались в первый раз, и сказал, что она меня предала; я знаю, что на самом деле нет, но это было…

Выплеснув всё это, он не мог продолжать, и Малкольм подумал, что он, возможно, рыдает; но маленький деймон не издавал ни звука, застыв неподвижно в тёплом пространстве под его пальто.

–Незадолго до своей смерти,—сказал Малкольм,—магистр Иордана, старый Магистр, рассказал мне про Лиру то, чего, как я думаю, не рассказывал больше никому. Тогда у нас с ней были индивидуальные занятия; я справлялся не лучшим образом, и пришёл сказать Магистру, что, по-моему, я обязан их прекратить, и что ему нужно найти ей другого учителя. И он тогда рассказал мне кое-что о том, как она путешествовала в Арктику несколькими годами раньше… Как ты помнишь, это я привёз её в Иордан-колледж, я и Элис, так что Магистр был осведомлён о моей роли в её жизни, но сам я о том её путешествии на север не знал ничего. Я вообще её толком не знал до этих занятий, продлившихся несколько недель. В общем, Магистр рассказал мне о её детстве в колледже, о том, как её мать, вопреки желанию самого Магистра, приехала её забрать, и о том, как он дал ей алетиометр…

–Я это помню. Он ещё наказывал нам держать его в тайне от миссис Колтер. И мы потом часами его изучали, пытаясь что-то понять.

–И он, Магистр, мне тогда говорил, что алетиометр предсказал—причём это было ещё до того, как его получила Лира, ей тогда было, кажется, лет одиннадцать,—так вот, алетиометр предсказал, что ей предстоит великое предательство, что совершит его она сама, и что это будет ужасный опыт. Но, конечно, сама она не должна была знать об этом предсказании. И Магистр полагал, что что-то подобное, возможно, случилось, когда вы оба были на Севере. Потому что, вернувшись оттуда, и ты, и она изменились: оба они пострадали, сказал мне он, оба стали грустнее. Он никогда её об этом спрашивал, да и мне рассказал лишь затем, что думал, что это поможет мне понять, почему с ней так тяжело.

–Она… Это было…

Пану явно было нелегко об этом говорить.

–Всё нормально. Ты не обязан мне рассказывать.

–Да, но… Это что, было предсказано?

–Так сказал Магистр. Не знаю, может ли алетиометр давать точные предсказания, но…

–Там скорее вероятность или возможность… Лира как-то спрашивала об этом доктора Релф. По другому поводу, не в связи с… О нём мы не знали. О предательстве.

–А если бы знали, это бы повлияло на вашу ссору? После которой ты ушёл?

–Думаю, да. Хотя, не знаю… Возможно. Но если ей требовалось так поступить, чтобы сдержать обещание…

–Тогда, по-моему, это не должно считаться предательством.

–Он сказал что-нибудь ещё? Магистр?

–Сказал, чтобы в неудаче с её обучением—вашим обучением—я не винил себя.

–Мы оба с ней знали, что она ведёт себя дурно. Нас это сильно расстраивало, и ещё… Был один мальчик, с которым мы познакомились в… Мы ведь ещё не рассказывали тебе о других мирах?

–Нет,—сказал Малкольм.—Я надеялся, что когда-нибудь она расскажет мне подобные вещи, но тут…

–Но тут я ушёл.

–Ну да.

–Она бы рассказала. Ты ей понравился, очень. А тот мальчик, Уилл… Уилл Парри. Он был из мира, похожего на наш, но совсем другого. Сперва он даже не знал, что у него есть деймон. Лира и Уилл пошли туда, куда мне путь закрыт, в мир мёртвых, и, думаю, ему было так же больно, как и ей—его деймон тоже не могла идти с ним, а ведь она… Там, на краю мира мёртвых, его деймон как бы впервые проявилась, впервые обрела себя, а рядом с ней был только я… Мне пришлось всему её учить. Мы утешали друг друга. Не знаю—может, я бы сошел с ума от страха и одиночества, если бы мне не требовалось… Но Лира пошла туда не из прихоти. Ей пришлось. Она дала обещание спасти одного человека, и чтобы его сдержать, у неё просто не было иного выбора, кроме как меня оставить. Это было ужасно. Для нас обоих. Но со мной была деймон Уилла, а с ней—сам Уилл, так что мы не остались совсем одни. В общем, когда всё кончилось, мы узнали, что он должен вернуться в свой мир, и нам пришлось расстаться. Навеки. Так что какая-то часть её, и меня тоже, всегда будет их любить, а они будут всегда недоступны. Она не рассказывала об этом Магистру, и вообще никому и никогда. Ты единственный, кто знает…

Пан cмолк на середине предложения. Малкольм был заинтригован до крайности, но ничто на свете не заставило бы его выдать своё любопытство.

–Думаю, нам следовало рассказать Магистру,—наконец сказал Пан.—О том, что произошло и почему. Может, тогда мы смогли бы обсудить это друг с другом.

–А вы не обсуждали?

–Практически нет. Не так, как нужно. Просто это было так трудно…

–Что ж, когда мы её найдём…

–Думаешь, найдём?

–Непременно.

Прошла минута, другая, и Малкольм решился продолжить:

–Когда мы её найдём, мы поговорим обо всём.

–Ладно.

–Магистр сказал мне ещё кое-что.

–Что?

–Уже про меня. То, чего я не знал. Сказал, что дело, сделанное мной в детстве, определит весь дальнейший ход моей жизни.

–А что это было? Что ты сделал?

–Это было про то, как мы с Элис увезли тебя и Лиру по реке в лодке «Прекрасная дикарка»—в моём каноэ. Чтобы уберечь от опасностей.

–Магистр узнал это от алетиометра?

–Он не сказал. Но я не принял это слишком всерьёз. Каждое наше действие, каждое решение, абсолютно каждое, влияет на то, что случится дальше.

–Но некоторые влияют больше других.

–Ну да. Но мой скептицизм был вызван ещё и… Нам неприятна мысль, что наша жизнь предопределена. Мы предпочитаем считать себя свободными. И те слова Магистра вызвали у меня внутренний протест: мне показалось, что это привязывает меня к будущему, которое я не выбирал.

–Привязывает тебя к Элис?

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

–К Иордан-колледжу,—сказал Малкольм осторожно.

Они всё летели и летели. Малкольм ощутил в воздухе что-то новое, холодное и чистое—возможно, снег. Ночь подошла к той точке, когда никаких явных признаков рассвета ещё нет, но чернота в глазах уже начинает пестрить мелкими спиралевидными проблесками чуть меньшей черноты, пожалуй, наиболее близкими к тому, чтобы считаться следами отдельных фотонов. Тьма покидала небо, словно вытекающая жидкость, и бриллиантовые россыпи звёзд вверху растворялись во всё более светлом фоне. Малкольм, позволивший своему разуму отвлечься от реальности, услыхал, как Пан что-то шепчет—а может, ему это почудилось… Ему даже почудилось, что он ответил; но что они друг другу сказали, понятия не имел. Находясь в полусне, он увидел высоко над собой острокрылую белую птицу: кажется, это была полярная крачка, дальний путешественник во время своих сезонных миграций.

И тут, с почти ощутимой на слух внезапностью, в них ударили первые лучи солнца. Они летели прямо к нему, и в его ослепительном сиянии Малкольм ощутил себя находящимся внутри одного из своих сверкающих колец (как он их называл), разросшегося до размеров неба и вместившего всё вокруг.

Крылья грифона перестали хлопать, а размеренные неутомимые толчки вверх-вниз сменились ровным парением. Малкольм приподнялся и стал рассматривать лежащий снизу дикий горный пейзаж с хребтами, изрезанными тёмными долинами—заснеженными и всё ещё скрытыми ночной тенью—но пока он его озирал, солнце уже коснулось самых высоких пиков, и их вершины запылали подобно сотням костров.

Где-то невдалеке голосом, прозвучавшим почти как рёв, закричал летевший рядом грифон; ему ответили издали несколько других; а затем и сам принц Кешвад издал крик, самый громкий и долгий из всех, так сотрясший всё его тело, что руки Малкольма инстинктивно схватились за огромные перья, и вцепились в них ещё крепче, когда грифон слегка накренился влево.