–А если не обнаружишь? Она имеет реальный вид, вкус, запах, реальный вес, реальный размер: всё, что можно насчёт неё увидеть и почувствовать—такое, как должно быть. Тогда она реальна?

–Тогда да. Должна быть реальной.

–А если вам потом кто-то скажет: нет, она не реальна? Что вы видите, чувствуете, обоняете, осязаете, что она такая, какая должна быть—и тем не менее она не реальна? Как вы отнесётесь к такому человеку?

–Захочу узнать, почему он так думает.

–И вы будете продолжать ему верить?

Лира задумалась. Что сказал бы Готфрид Бранде? Для него были значимы лишь неопровержимые доказательства, выраженные в числах. Он не допускал даже мысли, что нереальное может быть реальным. Саймон Тэлбот, напротив, считал, что различие между реальным и нереальным—культурный конструкт, не определимый чётко и полностью зависящий от социального-политического контекста.

–Минуточку,—сказала она. –Я говорила о разнице между реальным и воображённым. Вы же превратили это в разницу между реальным и нереальным. А как же воображение? Куда оно делось? Или вы думаете, что «воображённое» и «нереальное»—это одно и то же?

–Мисс Сильвер, я всего лишь простой проводник. Вы задаёте глубокие философские вопросы; они далеко за пределами моего понимания. Зачем, повторяю, вы меня об этом спрашиваете?

–Затем, что вы вовсе не кажетесь мне простым проводником. Я думаю, вы очень умный человек, который большую часть себя скрывает от окружающих. Думаю, что ответить на мои вопросы не составит для вас труда, и мне действительно очень хочется знать ваше мнение.

–И вы, безусловно, правы,—сказал он безмятежно. –Я знаю всё на свете. Но когда говоришь людям такие вещи, это вредит бизнесу. Вот даю я, к примеру, клиенту свою визитку (если бы она у меня была), а там написано: «Абдель Ионидес. Он знает всё на свете». На меня посмотрят и скажут: раз ты всё на свете знаешь, почему ты одет, как нищий? И это будет не просто объяснить, мисс Сильвер.

–Ну вот, опять.

–Что—опять?

–Уходите от ответа. Если что-то возникло только в воображении, означает ли это, что оно ложное?

–Ладно. Вы загнали меня в угол. Преследуете меня, как кот мышку, и нет мне спасения. Хорошо. Я знаю вот что: без воображения нельзя открыть полной правды ни о чём. Тебе кажется, что без воображения твоё видение вещей будет ближе к истине, но на самом деле оно, наоборот, будет дальше. Знаете, кто мне это сказал?

–Кто?

–Святой человек из Индии. Мы вместе сидели в тюрьме в Багдаде. Очень святой. Но не очень ловкий, поэтому он туда и попал.

–Вы сидели в тюрьме?

–Много раз.

–И за что же?

–В мире есть места, мисс Сильвер, где тебя могут посадить в тюрьму просто так. Без приговора, без суда, и даже без преступления. Просто за то, что им не понравилось твоё лицо. Вот, допустим, приехал ты в незнакомый город. Тебе нужны деньги. Ты идёшь на рынок и предлагаешь людям—таким же честным людям, как ты сам—сыграть в какую-нибудь игру. В карты, в шахматы, в нарды—во что им будет угодно. Вы садитесь, начинаете играть, и тут—хоп—подходит полицейский и спрашивает: «Чем это вы занимаетесь?» Я ему объясняю: просто играем. С друзьями, для развлечения. Он ничего не хочет знать, объявляет, что это незаконно и что я должен предстать перед судом. Судья говорит: «Плати деньги, или отправлю тебя в тюрьму». Ну, денег у меня нет, а тюрьма—не самый худший вариант. Худо-бедно кормят, есть где поспать, компания, опять же, интересная… Как этот святой из Индии. Он поделился со мной своей мудростью, а я взамен научил его простенькой игре с тремя картами, чтобы ему было чем прокормиться, когда выпустят. За ней мы и проводили время, пока я оттуда не вышел.

–А его они выпустили?

–Не знаю. Может, я его ещё встречу—а может, нет.

Верблюды тем временем неспешно несли их в сторону Алеппо.

* * *

Начальнику тюрьмы в Кючуклю всё ещё не удалось перевести английского археолога в гражданскую больницу. Там ни в какую не желали его принимать: то у них нет свободных коек, то проблемы с транспортом, то нехватка крови на станции переливания, то (вопреки их же возражениям в предыдущем случае) нельзя везти заключённого без достаточной охраны… И так далее, и так далее.

Так что доктор Мартин Питерс, чей деймон так и не появился, по-прежнему лежал в неопрятном, едва освещённом тюремном лазарете под присмотром всё того же ленивого и суеверного санитара. И когда в одной из тюремных камер выявили случай дизентерии, а потом и ещё один, начальник тюрьмы не на шутку встревожился.

–Тот пациент,—сказал он санитару,—доктор Питерс. Он не должен там находиться, раз теперь у нас два пациента с дизентерией.

–Заключённые.

–Что?

–Не пациенты, а заключённые. И он тоже.

–Переведите его из лазарета в чистую камеру, а затем…

–Какую-какую?

–В камеру, которую перед этим следует тщательно продезинфицировать. Переведите его туда, прежде чем помещать в лазарет заразных заключённых.

–Сэр, это запрещено. Заключённых может перемещать только вооружённая стража.

–Раз я сказал это сделать, тебе не просто разрешено—ты обязан выполнять. Хватит терять время! Позови на помощь кого-нибудь из охранников. И займись этим прямо сейчас, а не…

Снаружи раздался стук сапог по деревянному полу, в дверь решительно постучали, и зычный голос отрапортовал, как на плацу:

–Сэр! К вам посетитель, сэр. Хочет видеть вас прямо сейчас, сэр.

Из всех подчинённых ему охранников лишь тот, что вытянулся сейчас в дверях, напоминал военного. Именно поэтому начальник тюрьмы назначил его встречать посетителей.

–Ну и кто там? Откуда?

–Полковник Григорян, сэр. Разведывательный корпус. Срочно, сэр.

–Ого. Ладно. Пригласите его. А ты давай, за дело,—рявкнул он санитару. –Сейчас же займись этой камерой.

Санитар закатил глаза и вышел вслед за охранником, оставив начальника тюрьмы в смятении, какого тот давно не испытывал. Разведывательный корпус? Может, ему следовало сообщить об этом английском археологе, и теперь у него будут проблемы? Но куда сообщить?

Гость появился раньше ожидаемого. В кабинет, отдав честь, быстро вошёл худощавый офицер, на вид не старше сорока, с очень тёмными глазами и деймоном-ястребом. На нём была форма цвета хаки с незнакомыми знаками различия и каракулевая папаха, а его широкий кожаный ремень оттягивала кобура с пистолетом.

Начальник тюрьмы поспешно встал и отдал честь в ответ, мысленно обругав себя за неловкость.

–О, полковник Григорян. Добро пожаловать. Пожалуйста, садитесь.

–Я ненадолго,—сказал Григорян. –Заключённый Питерс. Доктор Мартин Питерс. Сколько он у вас пробыл?

–Так, э-э… минуточку… сейчас скажу точно…

Начальник тюрьмы стал рыться в бумагах, горько сознавая, что в сравнении с этим суровым немигающим воином в полевой форме сам он, должно быть, выглядит гражданским недотёпой.

–Ладно, неважно,—сказал Григорян. –Я тороплюсь. Мне нужны все бумаги, какие у вас есть, относительно этого человека. Вы меня поняли? Все до единой.

–До единой,—кивнул начальник тюрьмы.

–Распорядитесь, чтобы его доставили в мою машину. Насколько я знаю, он ранен. Это правда? Сам ходить может?

–Нет… ранение в верхнюю часть бедра… Боюсь, придётся нести на носилках. Он…

–Тогда займитесь этим немедленно. Доставьте также всё имущество, с которым он сюда прибыл.

–Да, безусловно. У него… эээ… Думаю, вы в курсе про посттравматический цитокинез?

–Конечно. Ничего удивительного. Я буду ждать в машине.

Он вновь отдал честь и стремительно вышел. Начальник тюрьмы поспешно отсалютовал в ответ и при этом выронил бумаги. Подняв их с пола, он позвонил в колокольчик и вызвал санитара. Догадался ли этот негодяй отмыть от крови носилки с тех пор, как Питерса принесли на них в лазарет? Ладно, может, Григорян не заметит. Вот и конец надеждам на будущие беседы об археологии. Всё было как-то беспросветно…