Возница не вошел с нами. Хорошо. Чем меньше глаз, тем лучше.

Внутри было холодно, но сухо. Северин быстро прошелся по нижней комнате, проверил окна, заднюю дверь, печь. Потом кивнул.

— Чисто. Пока.

— Ненавижу это слово, — пробормотала я.

— Поверь, я тоже.

Он запер вход, оставил меч у стены и наконец посмотрел на Кайрана так, как смотрят не на генерала, а на раненого зверя, который еще держится на лапах, но уже начинает шататься.

— Верхняя комната, — сказал он. — Сейчас.

— Я не лягу, — отрезал Кайран.

— А я и не про сон.

Кайран сделал шаг к лестнице. И тут же остановился.

Почти незаметно. Но мне этого хватило.

Я встала раньше, чем он успел сделать вид, будто ничего не произошло.

— Хватит.

Он даже не попытался спорить. Вот это пугало сильнее всего.

Мы поднялись наверх вдвоем. Северин остался внизу. Наконец-то.

Комната наверху была совсем маленькая: узкая кровать, стол, кувшин с водой, старое кресло, темное окно. Никакой роскоши, никакой безопасности, только крыша и стены.

Кайран дошел до стола, уперся ладонями в край и замер.

Я закрыла дверь.

Тихо. Но с таким чувством, будто наконец отсекла от нас весь остальной мир хотя бы на несколько минут.

— Снимай рубаху, — сказала я.

Он медленно повернул голову.

— Что?

— Ты меня слышал.

— Нэйра...

— Не начинай. Ты весь вечер держишься на злости, огне и упрямстве. Серебро на тебе все еще работает. Снимай.

Он смотрел на меня слишком долго.

Потом очень медленно потянул шнуровку рубахи.

Не потому, что я приказывала. Потому что уже сам понимал — сил на притворство больше нет.

Ткань соскользнула с плеч.

Я втянула воздух сквозь зубы.

Рана от сети на плече почернела по краям сильнее, чем в соборе. По шее и вниз к ключице шли тонкие серые полосы — не просто следы металла, а остаток печати, которой его держали в Пепельных Клятвах. На правом боку, чуть ниже ребер, был еще один след, которого я раньше не видела: длинная косая ссадина, будто его тащили по камню или ударили цепью наотмашь.

— Сядь, — сказала я.

Он сел на край кровати. Слишком прямо. Слишком спокойно. Как мужчины садятся только тогда, когда уже очень близки к тому, чтобы просто рухнуть, и потому держатся за остатки формы как за последнюю милость.

Я намочила ткань водой и подошла ближе.

Пальцы дрожали. Не от нежности. От злости.

На тех, кто это сделал. На него. На себя. На весь этот мир, который так красиво объяснял женщинам их место, пока не приходило время снимать с мужчины серебро собственными руками.

— Больно? — спросила я, коснувшись плеча.

— Да.

Я замерла.

Он редко отвечал так прямо. Очень редко.

— Хоть в чем-то решил не врать?

— Рядом с тобой это стало бессмысленно.

Это тоже было слишком честно.

Я промывала рану медленно, осторожно, почти так же, как раньше. И именно это делало все хуже. Память тела не интересуется официальным положением отношений. Она просто помнит. Как стоять рядом. Как придерживать его плечо. Как наклонять голову к свету, чтобы лучше видеть кровь. Как слышать его дыхание на расстоянии ладони.

— Что было в соборе после моего отъезда? — спросила я, не поднимая глаз.

Он молчал несколько секунд.

— Храм зафиксировал запись. Совет начал давить сразу. Сначала словами. Потом бумагами. Потом просьбами ради порядка. Потом приказом ради стабильности.

— И ты отказался?

— Да.

— А потом?

— Потом они решили, что если я не подпишу отказ как генерал, возможно, подпишу как человек на грани срыва.

Я подняла взгляд.

Он смотрел прямо перед собой. Не на меня.

— И кто именно "они"?

— Не весь совет. Не храм. Несколько человек из внутреннего круга. Один храмовый клятвовед, два советника, люди Эстелей. Думаю, не без чужой поддержки.

— Ретт?

— Нет. — Он покачал головой. — Не его почерк. Он покупает людей иначе.

Я промолчала.

Потому что, как ни странно, верила ему.

— Когда ты понял, что тебя везут в Пепельные Клятвы? — спросила я.

— Уже на канале.

— Почему не сорвался раньше?

Он медленно посмотрел на меня.

— Потому что если бы сорвался, они пришли бы не за мной. За тобой.

У меня под ребрами что-то коротко сжалось.

Я отвела глаза и снова занялась его плечом, потому что если бы оставила руку в воздухе еще на секунду, он бы, наверное, заметил слишком многое.

— А я все равно пришла.

— Я заметил.

— Ты недоволен?

— Нет.

Он сказал это так тихо, что я сначала подумала — ослышалась.

— Тогда что?

Кайран выдержал паузу. Потом произнес:

— Я испугался.

Я замерла. С тряпкой в руке. С пальцами на его плече. С браслетом, который тут же тихо, ровно вспыхнул под кожей.

— Чего именно? — спросила я.

Он усмехнулся безрадостно.

— Что не узнаю тебя, если ты подойдешь слишком близко в тот момент.

В комнате стало очень тихо.

Вот, значит, что было у него на лице тогда, когда он стоял над мной, освобожденный от серебра и наполовину дракон.

Не только ярость. Не только срыв. Страх.

Мой собственный. В его глазах.

Я аккуратно положила ткань на стол.

— Ты узнал.

— Да.

— По браслету?

— Нет.

Он посмотрел на меня так, что у меня на секунду сбилось дыхание.

— По тому, что ты все равно подошла.

И вот тут мне действительно нечего было ответить.

Я могла бы отшутиться. Ударить словом. Напомнить про утро. Про развод. Про все, что между нами уже успело умереть и воскреснуть за один день.

Но вместо этого просто села на край стула напротив. Потому что сил стоять больше не было.

Он сразу это заметил.

— Ты тоже на пределе.

— Да.

— Ложись.

Я фыркнула. Почти зло.

— Как мило. Теперь ты вспомнил, как звучит забота?

— Нэйра...

— Нет. Подожди. — Я потерла ладонью лицо. — Я знаю, что ты не обещал мне легкой жизни. И даже счастливой не обещал. Но ты ведь понимаешь, что именно сегодня сделал со мной? Не только в тронном зале. Не только утром. Весь день.

Он молчал. Очень внимательно.

Я подняла голову.

— Ты разорвал меня дважды. Сначала перед двором. Потом ночью, когда оказалось, что все это время правда была совсем другой. И теперь смотришь так, будто хочешь сказать что-то очень правильное. Но я не уверена, что у меня хватит сил это сейчас услышать.

Кайран встал.

Медленно. Чтобы не спугнуть. Чтобы не давить.

Подошел ко мне на один шаг. Не ближе.

— Тогда я скажу не правильное.

Я посмотрела на него.

— Я не жду прощения. Не прошу его. И не думаю, что заслужил. Но если бы сегодня ночью ты не пришла за мной в Пепельные Клятвы, я все равно отказался бы от них. А вот без тебя — мог не вернуться оттуда человеком.

Голос у него был тихий. Не для красивых речей. Для правды, которую человек говорит только тогда, когда не уверен, что имеет на нее право.

— Это не делает тебя менее виноватым, — сказала я.

— Знаю.

— И меня это не исцеляет.

— Знаю.

— И я все еще злюсь.

На этот раз в его лице мелькнуло что-то почти живое.

— Это, как ни странно, меня успокаивает.

Я почти улыбнулась. Почти.

— Почему?

— Потому что если бы ты сейчас простила меня, я бы испугался тебя еще сильнее, чем в Пепельных Клятвах.

Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду.

А потом вдруг поняла, что больше не могу держать прямую спину. Не потому, что сдалась. Просто тело больше не слушалось гордость.

Я встала, сделала шаг к кровати и, не глядя на него, села на край.

Он ничего не сказал. Только остался стоять рядом.

Потом, через несколько секунд, я почувствовала, как прогнулся матрас. Кайран сел рядом. Не касаясь.

Мы оба молчали.

За окном чернел лес. Где-то внизу ходил Северин. Дом тихо поскрипывал. До рассвета оставалось, наверное, совсем немного.