— Мне не нужно их удобство.

— А ей? — Ретт впервые посмотрел на меня не холодно, а очень внимательно. — Ей нужно пройти утро так, чтобы ее не смяли в ту же минуту вашим именем и вашим решением. Если вы исчезнете с ней вдвоем, к полудню совет скажет: генерал в безумии срыва увез женщину, которую храм ошибочно принял за пару.

От этих слов у меня внутри все сжалось.

Потому что я поняла сразу: он прав. И ненавидела его за это.

Северин тоже это понял.

— Проклятье, — сказал он. — Ненавижу, когда он прав.

— Я не уйду, — тихо сказал Кайран.

Я посмотрела на него. Прямо.

— Уйдешь.

Он дернулся, будто я ударила.

— Нет.

— Да. — Я шагнула ближе. — Потому что если ты сейчас поедешь со мной, завтра весь двор скажет, что генерал, сорвавшись, просто вцепился в женщину, которую ему подсовывала война. Нет. Ты останешься. И сделаешь то, что должен был сделать раньше: не увезешь меня, а удержишь правду на месте, пока я не вернусь сама.

Он смотрел на меня так, будто я предлагала ему отрезать себе руку.

Возможно, в каком-то смысле так и было.

Под браслетом жар стал болезненнее. Я поняла сразу: расстояние между нами не хочет этого решения. Связка не хочет. Дракон в нем не хочет.

Но моя голова хотела. И этого было достаточно.

— Сколько мы выдержим врозь? — спросила я у Ретта.

Он покачал головой.

— Не знаю точно. Но несколько часов — да. Если резко не рвать, а расходиться постепенно. И если у генерала будет чем держать себя в руках.

— Найду, — отрезал Кайран.

Северин тихо сказал:

— Это не только про силу воли.

— Заткнись.

— Сам заткнись, если собираешься героически сорваться под утро и спалить половину дворца.

Я закрыла глаза на миг.

Как же я устала от мужчин, которые даже тревогу умеют выражать через рычание друг на друга.

Но, возможно, именно эта грубость и удерживала нас всех от полноценной паники.

Лорд Ретт отступил в сторону.

— Решайте быстро. Через несколько минут этот проход уже не будет пустым.

Я повернулась к Мире.

— Ты поедешь со мной.

— А вы? — прошептала она, глядя на Кайрана.

— Он останется.

Она побледнела еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уже.

— Но если вам станет плохо...

— Станет, — сказал Кайран неожиданно ровно. — Но не настолько, чтобы не дожить до рассвета.

Я резко перевела на него взгляд.

Он не шутил. Вообще.

И именно поэтому мне вдруг захотелось вцепиться ему в мундир и запретить это. Запретить всю эту разумность. Эту политику. Эту необходимость.

Но если я сделаю это сейчас, проиграю не только себе. Снова дам им возможность назвать меня слабым местом.

Я не могла.

Подошла к нему почти вплотную. Так близко, что слышала его дыхание и чувствовала остатки дождя на воротнике мундира.

— Скажи мне одну вещь, — произнесла я тихо. — Без долга. Без совета. Без рода. Если я уеду сейчас, ты правда удержишься?

Его взгляд стал тяжелым. Очень. И очень живым.

— Ради тебя — да.

Вот так просто.

Не "ради дела". Не "ради завтра". Не "ради храма".

У меня под браслетом вспыхнуло так резко, что я едва не выдала себя лицом.

Я кивнула. Только один раз. Потому что если бы позволила себе что-то большее, уже не удержала бы это на виду у всех.

— Тогда удержись.

Он медленно поднял руку и коснулся двумя пальцами моего запястья поверх плаща. Не браслета. Рядом.

Этого оказалось достаточно, чтобы по телу прошла тихая, ровная волна жара. Не боль. Прощание.

Северин отвернулся. Мира совсем перестала дышать. Даже Ретт тактично смотрел в сторону.

— До рассвета, — сказал Кайран.

— До рассвета, — ответила я.

Мы разошлись не сразу.

Сначала Северин проверил проезд. Потом Ретт коротко свистнул, и из темноты вышла закрытая дорожная карета без гербов. Потом Мира залезла внутрь. Потом я.

И только после этого позволила себе оглянуться.

Кайран стоял под аркой собора, темный, мокрый, слишком неподвижный. Как будто уже врос в камень, чтобы не сделать ни шага вслед за мной. Северин задержался рядом с ним. Что-то сказал. Кайран не ответил.

Карета тронулась.

Сначала медленно. Потом быстрее.

Я не отрывала глаз от щели в занавеси, пока фигура Кайрана не растворилась в темноте.

И только тогда поняла, насколько трудно дышать.

Не от слез. Их не было.

От странного, нового, страшного ощущения, будто часть меня осталась стоять под сводами собора, а тело поехало дальше одно.

Мира взяла меня за руку. Молча. Осторожно.

— Все хорошо, — сказала я машинально.

Она не ответила.

Правильно. Мы обе знали, что это ложь.

Карета шла объездами. Сначала по пустым улицам у собора. Потом мимо старых лавок. Потом через канал, где пахло тиной и мокрым деревом. Я чувствовала каждый поворот телом, но мысли были не о дороге.

О нем. О слове "жена". О том, как он сказал "ради тебя". О том, как я сама приказала ему остаться.

Глупая. Разумная. Живая. Какая угодно. Но не пустая.

Под браслетом жар то стихал, то возвращался короткими волнами. Не так резко, как раньше, но отчетливо. Значит, связь не просто осталась. Она тянулась за ним сквозь ночь. И каждый такой отклик напоминал, что никакой бумаги о разводе уже недостаточно, чтобы сделать нас чужими.

Карета наконец остановилась.

Северин открыл дверцу снаружи.

Оказывается, он ехал не с Кайраном, а с нами. Я даже не заметила, как это произошло.

— Приехали, — сказал он.

Дом вдовы Эллен оказался узким, двухэтажным, с закрытыми ставнями и неприметной дверью между часовщиком и пустой лавкой. С виду — ничто. Из тех домов, мимо которых проходят каждый день и не запоминают.

Именно поэтому он был хорош.

Старая женщина с прямой спиной и лицом, на котором не осталось ничего лишнего, открыла нам сразу, будто давно ждала.

— Поздно, — сказала она Северину.

— Как всегда.

— И опасно.

— Еще как.

Ее взгляд скользнул по мне, по Мире, задержался на моем плаще и на руке, которую я прятала слишком тщательно.

— Тогда заходите быстрее.

Внутри дом оказался теплым. Тихим. Пах травами, хлебом и сухим деревом.

От этого простого запаха у меня вдруг закружилась голова.

После собора, крови, дождя и старого камня такая человеческая тишина почти пугала.

— Верхняя комната, — сказала вдова Эллен. — Девушка с ней. Мужчина — внизу.

— Я останусь у двери, — ответил Северин.

— Конечно останешься. Иначе зачем бы я тебя терпела.

Я бы, наверное, улыбнулась, если бы не была так измучена.

Комната наверху была маленькая. Узкая кровать. Комод. Умывальник. Плотные занавеси. Никакой роскоши. И именно это сейчас казалось лучшим, что я могла увидеть.

Мира помогла мне снять мокрый плащ. Потом сапоги. Потом заставила сесть.

— Госпожа...

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто спрашиваю, вы сейчас упадете сами или мне лучше заранее позвать хозяйку с нюхательной солью?

Я невольно хмыкнула.

— Уже лучше.

— Врете.

— Немного.

Она опустилась рядом на корточки и вдруг крепко обняла меня за колени. Просто так. По-женски. Без разрешения.

И от этого я едва не сломалась именно теперь, когда все вроде бы закончилось на эту ночь.

Я провела рукой по ее волосам.

— Ты очень храбрая.

— Нет. Мне просто очень страшно.

— Мне тоже.

Она подняла на меня глаза. И, кажется, впервые поверила мне именно в эту секунду, когда я сказала правду без привычной прямой спины.

В дверь тихо постучали.

Северин.

— Можно?

— Да.

Он вошел, не переступая лишнего порога, и остановился у стены.

— Дом чист. Пока.

Я подняла голову.

— "Пока" меня не успокаивает.

— Меня тоже. Но ничего точнее я сейчас не скажу.

Он выглядел уставшим. Даже больше, чем раньше. И почему-то именно это делало его менее опасно-идеальным. Более живым.