— Как ты думаешь, — начинает она, помешивая чай, — стоит ли перекрасить нашу кухню в бежевый? Мама хочет обновить интерьер, а я сомневаюсь…

Удивлённо поднимаю глаза. Вопрос настолько далёк от всего, что сейчас занимает мои мысли, что на секунду теряюсь.

— Ну… бежевый — это нейтрально, — бормочу, пытаясь сосредоточиться. — Но, может, лучше тёплый серый? Он сейчас в тренде…

Она кивает, но я вижу, что ей не до кухни. Её пальцы нервно постукивают по краю чашки, а взгляд то и дело ускользает куда‑то в сторону.

Стараюсь отогнать тревожные мысли.

Если бы с Максимом что‑то случилось, меня бы уже предупредили.

Наверняка.

Но внутренний голос, тихий и настойчивый, шепчет, что что‑то не так.

Мы говорим о пустяках. О погоде, о новых кафе в городе, о том, как Иля научилась кататься на велосипеде. Но с каждой минутой напряжение растёт, словно воздух перед грозой.

Я больше не могу притворяться.

— Эстель, — наконец произношу, глядя ей прямо в глаза. — Что происходит?

Она вздрагивает, будто я застала её врасплох.

— В каком смысле? — переспрашивает, но голос звучит неестественно ровно.

— Что с Максимом? — мой голос дрожит. — Он очнулся? Он всё вспомнил?

Она медлит. Всего секунда, но она кажется вечностью.

— Ага… — наконец выдыхает она.

— Почему ты сразу не сказала?! — я почти кричу, но тут же беру себя в руки. — Что случилось? Почему тогда у тебя такая реакция?

Эстель опускает глаза, и в этот момент я понимаю всё плохо.

— Ему хуже, Лесь… — её голос звучит глухо. — Он частично вспомнил, но… в общем, завтра утром ему должны провести операцию. Оказалось, что у него там что‑то с мозгом… Будут оперировать.

Мир вокруг будто замирает. Чашка в моих руках дрожит, и чай проливается на скатерть, но я даже не замечаю этого.

— Это из‑за меня? Из‑за аварии? — шепчу, чувствуя, как горло сжимается от страха.

— Нет, — она быстро поднимает голову, смотрит твёрдо. — Там болячка. Врач сыпал умными словами, но авария спровоцировала её… Но ты не виновата! Она могла активироваться и от другой травмы.

— Операция серьёзная? — мой голос звучит отстранённо, будто это не я спрашиваю.

— Ага… — она сглатывает. — Труднодоступное место. Есть риск… Но без неё шансы на счастливую жизнь маловаты.

В груди что‑то рвётся, но я заставляю себя дышать. Глубоко, медленно.

— Божечки! — выдыхаю. — Я могу приехать? Тоже быть рядом, когда будет операция? Поддержать?

— Максим ещё не подписал документы на операцию, — говорит она, и в её голосе слышится отчаяние. — Папа хотел сам подписать, но нельзя, если пациент в сознании.

— Почему он не подписал? — я чувствую, как внутри нарастает паника.

— Потому что… — Эстель делает паузу, будто собираясь с силами. — Он сказал, что подпишет только после разговора с тобой. И поэтому… да. Приезжай завтра. Поговорите, и пусть ему делают операцию. Чем больше тянуть — тем меньше шансы на удачный исход. Я не знала, как тебе сказать об этом, потому что знаю, что ты винишь во всем себя, но ты не виновата, Лесь!

Время будто останавливается.

Я смотрю на неё, и в голове мелькают тысячи мыслей.

Что он хочет мне сказать?

Почему именно сейчас?

Что, если я не смогу найти нужные слова?

Почему он не соглашается на операцию без встречи со мной?

Что такого он вспомнил?

— Поехали сейчас! — резко встаю, едва не опрокинув стул. — Прямо сейчас!

И плевать, что будет!

В клинику к Максиму вечером нас уже не пускают. Стрелки часов перевалили за установленное время посещений, и охрана стоит на своём с отчасти даже коварной непреклонностью. Мы с Эстель пытаемся уговорить их.

Сначала вежливо, потом с нарастающей отчаянием настойчивостью. Я даже просила вызвать врача, чтобы хотя бы узнать, как Максим, но в ответ лишь равнодушное:

— Правила едины для всех!

И плевать им было на то, что от моего визита отчасти зависит жизнь пациента их клиники.

Упертые бараны!

Расстроенные, опустошённые, мы выходим на улицу, думая как поступить дальше. Сестра Максима предлагает даже карабкаться по стенам, как человек паук, но мы обе прекрасно понимаем, что все это шутка.

По итогу, решаем, не разъезжаемся по домам, а поехать к Эстель. Их с Альбертом квартира, куда они временно перебрались из‑за обследования младшего ребёнка, находится ближе к клинике. Здесь будет проще собраться утром. Бывший свекор пообещал, что договорится, и нас пропустят к Максиму рано‑рано, до начала суматошного больничного дня.

Всю ночь я не сплю. Лежу в гостевой комнате Эстель, уставившись в потолок, где пляшут тусклые блики от уличного фонаря.

Мысли крутятся в голове, как лезвия бритвы.

Что он скажет?

Что я должна ответить?

Что если он не согласится на операцию?

А что если согласится?

А если операция пройдёт неудачно?

Каждое предположение тянет за собой новый виток тревоги.

Я то накрываюсь одеялом с головой, пытаясь спрятаться от реальности, то вскакиваю, чтобы налить воды, то снова ложусь, но сон не идёт.

В висках стучит: «Максим… Максим… Максим…»

Утром даже кофе не лезет в горло. Один глоток — и желудок тут же протестует. Я бегу в туалет, сдерживая тошноту, а когда возвращаюсь, Эстель молча протягивает мне плитку шоколада.

— Съешь хоть кусочек. Тебе нужно держаться.

Я отламываю дольку, кладу в рот.

Шоколад кажется безвкусным, словно воск, но я заставляю себя проглотить.

Лучше, чем ничего.

В клинике нас встречают без лишних вопросов. Свекор действительно всё устроил.

Медсестра кивает, провожает по коридору, где пахнет антисептиком и свежевымытым полом. А еще страхом. Моим страхом.

— Всё будет хорошо, — шепчет Эстель перед дверью палаты Максима и сжимает мою руку.

Киваю, готовясь принять то, что будет.

Родные Максима открывают дверь, пропускают меня внутрь, а сами остаются за порогом. Дают нам с Максимом поговорить наедине.

Тишина давит, пока я делаю шаг в палату. Дверь за мной закрывается с громким щелчком. Звук резонирует в ушах, привлекая внимание больного.

Поднимаю глаза и ловлю его взгляд. Максим лежит на кровати, бледный, но глаза — те же, знакомые до боли. В них нет ни гнева, ни нежности — только холодная пустота.

— Почему ты ушла? — его голос звучит тихо, но каждое слово бьёт, как пощёчина.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти слова, которые не разорвут меня на части.

— Потому что так будет лучше, — произношу голосом, который сама не узнаю.

— Разве жене не положено оставаться с мужем? — он говорит это без эмоций, словно читает чужой текст.

— Максим… — мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить.

Он медленно поворачивает голову, бросает взгляд в окно, где рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона.

— Мы развелись… — шепчет он, и в этих двух словах ни горечи, ни обиды. Только безразличие.

Он все вспомнил..

Замираю.

Сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не смею их выпустить. Потому что сейчас не время для слёз.

Нужно быть сильной.

Сглатываю. В горле стоит горький ком, словно я только что проглотила осколок стекла, который медленно идет вниз, разрезая всю меня.

Опускаю взгляд, разглядывая свои сцепленные до белёсых костяшек пальцы.

В палате пахнет лекарствами, стерильностью, безысходностью. Моей безысходностью.

А чего я собственно ожидала? Что он не вспомнит?

— Ты всё вспомнил… — начинаю едва слышно, но он резко перебивает:

— Почему мы развелись, Олеся?

Я вздрагиваю.

Он не все вспомнил? Или как?

— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто пытаюсь оттянуть момент, когда придётся говорить правду.

— Я частично помню… — его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но я вижу, что он страдает от того, что память не вся вернулась. Ему сложно справится с амнезией. — Почему мы развелись?