— Ну да! Ты что, забыл? — в её голосе ни тени сомнения, ни капли неловкости. Как будто это самая обычная вещь — сообщать мужчине о беременности по телефону, словно о покупке нового платья.

Забыл…

Я действительно забыл…

— Давно? — выдавливаю из себя, чувствуя, как пересохло в горле.

— Прилично, любимый. Ну ты денюжку кидай. Я жду. Потом наберу. Я сейчас немного занята, — бросает она будничным тоном, словно мы обсуждаем планы на вечер, а не судьбу нерождённого ребёнка.

И тут же — щелчок.

Тишина.

Она просто положила трубку, оставив меня наедине с хаосом в голове.

Долго кручу телефон в руке, словно он может дать ответы. Экран погас, а я всё смотрю на него, будто жду, что из темноты проступят буквы, объясняющие всё.

Пытаюсь разблокировать, но пароль не подходит. Снова и снова ввожу комбинацию, но телефон упорно молчит.

Почему я сменил пароль?

Зачем?

Вопросы бьются в черепе, как птицы в клетке.

В этот момент дверь ванной открывается. Олеся выходит, слегка заплаканная, но с натянутой улыбкой, как будто пытается убедить не только меня, но и себя, что всё в порядке.

— Лисёнок? — зову её, и голос звучит хрипло, будто я только что пробежал километр по пустыне.

— Да, — отвечает она, останавливаясь. Улыбка держится, но глаза… в них океан невысказанных слов.

Нет, не могу. Больше не могу притворяться, что ничего не случилось.

— Прости меня, — вырывается само собой. Слова падают тяжело, как камни в колодец.

— Всё в порядке, — отвечает она. Слишком быстро. Слишком ровно. И эта ровность режет сильнее крика.

— Я тебе изменил? — выпаливаю, глядя ей прямо в глаза.

Мне нужно знать. Нужно понять, где я потерял себя.

Она вздрагивает. Улыбка сползает, как маска, обнажая боль, которую она так старательно прятала.

— Что? — шепчет, будто не верит своим ушам.

— Мы попали в аварию из‑за моей измены? — продолжаю, хотя каждое слово будто режет меня изнутри.

— Нет, из‑за моей неопытности. Я пойду погуляю. Душно здесь… — её голос дрожит, но она старается говорить спокойно.

Разворачивается, идёт к двери.

— Олесь! — окликаю её у самой двери, и она замирает. Оборачивается ко мне. — Ты знаешь пароль от моего телефона?

— Нет, — отвечает коротко и уходит.

Дверь тихо щёлкает, оставляя меня одного.

Осознание бьет больно.

Я точно ей изменил…

Я бы никогда не сменил пароль просто так. Тем более не сказав жене код. Это не случайность. Это сознательный шаг. Шаг, чтобы спрятать что‑то. Что‑то важное.

Значит, я что‑то от неё скрывал. Измену… Любовницу…

Телефон в руке кажется чужим. Он — как зеркало, в котором отражается незнакомый мне человек. Человек, который мог предать всё, что было дорого.

— Кто я? — спрашиваю себя, но ответа нет.

Только тишина палаты, только биение сердца, только вопросы, которые рвут меня на части.

Неужели я докатился до такого?

До предательства жены?..

Хочется врезать себе и задушить…

С огромным трудом дожидаюсь вечера, а точнее того момента, когда начнутся приемные часы и я увижу маму, отца, а главное Альберта. Того, кто сможет мне приоткрыть занавесу тайн происходящих в моей жизни.

Маша вновь не приходит, но приходит Эстель.

Эстель…

Её лицо словно скрыто за дымкой в моей памяти. Я не могу чётко вспомнить её, но глубинное, почти инстинктивное чувство подсказывает, что она невероятно важна для меня.

Это странное ощущение разрывает душу на части. С одной стороны — она словно незнакомец, чей образ не удаётся уловить. С другой — в ней есть что‑то до боли родное, близкое, будто даже духовное.

Нужно непременно поговорить с родителями о этой девушке. В прошлый раз их ответы были сбивчивыми, уклончивыми. Они суетились вокруг меня с такой тревогой, словно я уже стоял на пороге смерти. Их взгляды, дрожащие руки, порой логично брошенные фразы. Всё это напоминало подготовку к похоронам. Моим похоронам

Но сейчас есть вопросы, что важнее Эстель.

Первый — почему Маша снова не пришла?

Признаться честно уже по детски обижаюсь на сестру. Даже не звонит.

И я позвонить не могу… Пароль от телефона не помню.

Мама, как всегда, пытается окружить меня заботой. Она суетливо расставляет на столике домашние блюда, словно хочет накормить меня всей любовью.

Отец, едва переступив порог, коротко здоровается, а затем уходит поговорить с врачами.

Эстель тихо встаёт рядом с моей мамой, заботливо помогая ей во всем.

Альберт сначала держится в стороне, словно не решаясь нарушить моё уединение. Но постепенно он приближается, скорее всего уловив вопросы в моем взгляде.

— Где Олеся? — его голос звучит глухо, а взгляд упирается в пустую кровать, где обычно лежит моя жена.

— Её после обеда увели медсестры. Какие‑то процедуры, — отвечаю.

— Голоден? — спрашивает он, пытаясь сменить тему.

— Нет, Олеся заставила есть, — я невольно улыбаюсь, вспоминая её настойчивость.

Упрямая…

Ух…

За то и полюбил ее.

— Молодец она, — кивает Альберт.

Молчание.

Оно давит, но я не могу не задать вопрос, который жжёт мне язык:

— Машка не передавала привет?

Альберт вздыхает, смотрит на меня с какой‑то горькой нежностью:

— Макс, выпишись — поедем к ней. Обещаю, что поедем. И тогда… В общем, выздоравливай, старик, — хлопает меня по плечу.

Сжимаю кулаки под одеялом.

Мне нужно больше, чем обещания.

Мне нужно понять.

— Альберт, поговорить можем? — мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. И все же стараюсь говорить негромко, ведь не хочется, чтобы и другие услышали о том, что у меня возможно есть беременная любовница.

— Ага, — коротко отвечает он, но мрачно и даже как-то нехотя.

Оглядевшись по сторонам с почти болезненной внимательностью, я тщательно убеждаюсь, что нас никто не слышит.

Медленно, почти незаметно, я тянусь ближе к деверю, чувствуя, как все внутренности тотчас начинают напоминать о травмах.

— Мне звонила Ксюша, — произношу я тихо, но отчётливо, наблюдая за его реакцией.

— Какая Ксюша? — переспрашивает он, и в его голосе сквозит неподдельное недоумение.

Я делаю паузу, собираясь с духом, а затем выпаливаю:

— Та, что от меня беременна.

Его лицо мгновенно напрягается. Глаза сужаются, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он словно пытается найти слова, но они застревают где‑то в горле.

— Ты всё вспомнил? — наконец спрашивает он, и в его тоне слышится не просто вопрос, а почти шаг до того, как он провалится в пропасть.

Я прищуриваюсь, всматриваясь в его черты, пытаясь уловить малейшую тень лжи. В груди клокочет ярость. Не столько на него, сколько на собственную беспомощность.

— Ага. И что ты мне скажешь на это? — мой голос звучит твёрдо, почти вызывающе.

Недолго думая, решаю поймать его в ловушку, выжать из него правду любой ценой. Если уж родные молчат, придётся идти на хитрость.

Что, чёрт возьми, происходит?

— Что ты мне скажешь?

Он медлит, словно взвешивая каждое слово. Затем, выдохнув, произносит с напускной небрежностью:

— Скажу, что отправил твою Ксюшу на острова. Зачем она здесь? Чтобы под ногами мешалась?

Его ответ обрушивается на меня, как ледяной душ.

— Олеся знает про Ксюшу? — спрашиваю я, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Ага. Я сказал. Иначе бы потом всем прилетело, — отвечает он, глядя в сторону.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Слова вырываются сами, громче, чем я планировал:

— То есть ты сказал моей жене, что у меня есть любовница?

— Жене? — он на мгновение теряется, словно не понимая, о ком речь.

— Олесе, — резко уточняю я, сжимая кулаки.

— А‑а‑а, — протягивает он, застыв на месте. — Ну сказал, да. Ей.

Молчу, пытаясь осмыслить услышанное.