Что черт возьми происходит?

Олеся… Ксюша… Любовница… Измена?

Как? Почему? Когда?

Всё это время я лежал здесь, боролся с амнезией, пытался собрать воедино осколки своей жизни, а они… они знали. Все знали.

— Что‑то не так? — наконец выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.

— Что ты вспомнил, Максим? — его вопрос звучит почти отчаянно.

— Многое, — отвечаю я, но тут же поправляю себя: — Нет, ничего я не вспомнил! Я лежу здесь! Со своей женой! И откуда‑то узнаю, что у меня есть любовница! Любовница, о которой знает вся моя семья, но которую не помню я! — мой голос срывается на крик.

Я больше не могу сдерживаться.

Эмоции захлёстывают, словно волна, сметающая всё на своём пути.

— Из‑за этой амнезии после аварии я уже не знаю, кто я. Что это за жизнь, где я — лишь тень самого себя? Просто скажите, что происходит! Хватит! Это моя жизнь! Я в праве знать правду!

— Максим… — начинает мама.

Её голос звучит мягко, почти умоляюще, но она тут же замолкает, бросив тревожный взгляд на дверь палаты.

В этот момент дверь медленно открывается, и в помещение входит моя супруга в сопровождении врача. Её лицо бледное, но спокойное, а в глазах читается смесь беспокойства и решимости. Врач что‑то тихо говорит ей, но я не слышу слов — всё заглушает бешеный стук сердца в ушах.

Олеся

Медленно открываю дверь палаты, и в тот же миг меня окатывает волна напряжённой атмосферы.

Стоя у палаты вместе с психиатром Максима, до меня доносился приглушённый гул голосов, резкие интонации, обрывки фраз.

И самое ужасное во всем этом, что я слышала ссору и переживала… За Максима… За его состояние.

Первое, что бросается в глаза это Максим. Взъерошенный, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами. Его грудь тяжело вздымается, кулаки сжаты, но… он жив. И судя по тому, что еще лежит на кровати — про Машу он еще не знает.

Оглядываю остальных, присутствующих в палате: бывшая свекровь Ольга, Альберт и Эстель. Все напряжены и выглядят беспокойными.

— Олеся? — растерянно тянет Ольга, её голос дрожит, а глаза широко раскрыты от удивления. — Что ты здесь делаешь? После всего… что ты…

Её слова повисают в воздухе, словно она сама не решается закончить эту фразу.

— Мама, Олеся не виновата в аварии. Не смей ругать мою жену, — голос Максима звучит твёрдо, почти резко.

Я невольно улыбаюсь — несмотря на всё, он защищает меня. Даже сейчас, когда сам едва держится в сознании.

— Жену? Вы что… — Ольга запинается, её взгляд мечется между нами, пытаясь уловить хоть каплю сомнения в наших словах.

— Да, мам! — резко перебивает её Эстель. Её голос звучит уверенно, но я бы даже сказала очень испугано. — Мы договорились, чтобы они лежали в одной палате. Они ведь муж и жена…

Она делает шаг вперёд, словно защищая нас обоих.

— Но ведь… — Ольга пытается возразить, но её голос тонет в настойчивости Эстель.

— Пойдём, мам! — Эстель мягко, но решительно берёт мать за руку и тянет к выходу.

Альберт молча следует за ними, но перед тем, как выйти, бросает на меня виноватый взгляд.

В его глазах читается немая просьба и вина.

“Прости” — шепчет его взгляд.

Дверь тихо закрывается, оставляя нас с Максимом вдвоём. Медленно поворачиваюсь к бывшему мужу, и наши взгляды встречаются.

— Ты пришла, — шепчет он, с нежностью глядя на меня..

Делаю шаг к нему, протягиваю руку, и он тут же сжимает её в своей. Его пальцы холодные, но хватка крепкая. Как будто он боится, что я исчезну, растворюсь в этой тишине.

— Олеся, что происходит? Я не понимаю… — шепчет он, качая головой. — У меня сейчас мозг взорвется…

— Если мы все сразу тебе расскажем, то взорвется, — бросаю, вспоминаю слова психиатра. — Мы расскажем все постепенно. Ты просто позволь нам это сделать в подходящий момент. Иначе не выдержишь…

— Эстель назвала её мамой? Эстель кто она? — приняв мою мольбу, Максим, к счастью выбирает, безопасную тему. По крайней мере, если не рассказывать всего.

Он хмурится, пытаясь осмыслить услышанное, и я вижу, как в его глазах мечутся тени вопросов, на которые у него пока нет ответов.

— Да, — киваю, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожит. — Эстель — родная дочь твоих родителей.

Он замирает, словно эти слова обрушиваются на него лавиной. На мгновение в палате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов за дверью. Затем он тихо, почти шёпотом, произносит:

— Выходит, я всё же нашёл её? — с надеждой выдыхает, а на его лице появляется счастливая улыбка. — Я исполнил желание родителей?

Делаю глубокий вдох, подбирая слова. Мне хочется смягчить удар, но увы…

— Не ты. Альберт, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

— Альберт? — его голос звучит резко, почти раздражённо. — Зачем он искал её? Это же семейное дело…

— Кое‑что произошло, и он посчитал своим долгом найти Эстель, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

И все же Эстель тоже опасная тема…

— Что случилось? — настаивает он на истории. — Скажи мне!

Молчу.

Слова застревают в горле, словно колючки.

Как объяснить ему то, что он пока не готов принять?

Как рассказать о событиях, которые перевернули всё с ног на голову, не ранив его ещё сильнее?

— Не сейчас, Максим, — наконец выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит.

— А когда? — его голос срывается на крик. — Что, чёрт возьми, происходит! Я вообще ничего не понимаю! Скажи как есть!

Его отчаяние режет меня насквозь.

Вижу, как он сжимает кулаки, как на виске пульсирует вена, как в глазах мелькает гнев и беспомощность.

И мне хочется закричать в ответ, выплеснуть всё, что накопилось, но я сдерживаюсь.

— Сказать, как есть? — восклицаю я, и в моём голосе звучит горечь, которую я больше не могу скрывать. Я уже хочу сказать ему о нашем разводе — хотя бы это, хотя бы малую часть правды, — но, глядя в его глаза, понимаю: это разобьёт его.

Мысленно я возвращаюсь к утренней ссоре с Андреем. Двадцать минут криков, обвинений, разбитых иллюзий. Я впервые ссорилась со своим идеальным мужем. Впервые видела, как его лицо искажается от гнева, как слова, которые он произносит, ранят сильнее ножа.

Ему совершенно не понравился мой переезд в палату бывшего мужа.

Как будто мне это нравится…

Андрей не понимает, почему я должна быть здесь, рядом с Максимом, когда наша жизнь — там, в нашем доме, где всё так спокойно, так предсказуемо.

И мне, честно говоря, тоже не нравится. Хочу вернуться к себе, к той Олесе, которая знала, чего хочет, которая жила по плану, без этих бесконечных загадок и боли.

И буквально минут пять назад я приняла решение.

Я поговорю с Альбертом. Предложу ему сегодня обо всём рассказать Максиму. А потом… потом я вернусь к своей жизни. Даже выпишусь из больницы. Дома стены лечат. Там нет бывшего мужа, нет этих бесконечных вопросов, нет чувства, что ты застрял между прошлым и будущим.

Но сама рассказать Максиму обо всем я точно этого не смогу. Потому что, глядя на Максима, я понимаю, что он нуждается во мне.

Даже если это разрушает меня.

Даже если я сама не знаю, кто я теперь.

Боже… И как поступить? Меня разрывает…

Семья Максима возвращается в палату спустя каких‑то десять минут. Но по одному лишь взгляду моей бывшей свекрови я понимаю, что она не просто в шоке, она в глубоком, неподдельном шоке от того, что здесь происходит и от той странной игры, которую мы с ее семьей затеяли.

— Олеська… — начинает она, растягивая губы в натянутой улыбке.

— Не надо, — прошу её одними губами, без звука, надеясь, что она поймёт. Но женщина уже берёт меня за локоть и мягко, но непреклонно уводит.

— Давай выйдем, — тихо, но твёрдо просит она.

Вздыхаю и киваю.

Что ещё остаётся?

— Ребята, мы на пару минут! Быстро! — отзывается Ольга, оглядев всех в палате.