— А это кто? — я останавливаю её, указывая на фотографию с двумя детьми, которые радостно улыбаются в камеру.

— Дети мои… — виновато шепчет она, опуская взгляд. — Ты, кстати, их тоже любишь.

— И у тебя дети… — я вздыхаю, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. — Альберт, вот скажи, почему одна моя сестра с детьми приходит, а твоя жена нет?

— У неё есть обстоятельства, — отвечает он сухо, и в его голосе звучит что‑то, похожее на боль.

— А почему у нас нет общих фоток? Есть ты, я, Альберт, а Маша? — я снова обращаюсь к Эстель, но она лишь опускает глаза. — Почему ее нет с нами?

— Потом, Максим. Не смущай девочку. Ей и так сложно из‑за того, что ты её единственной не помнишь. А ты — брысь! Почувствовал в ней слабость и давай её пытать. Оставь её, — резко вмешивается Альберт.

— А кого мне ещё мучить?! Вы же ответов не даёте! — я срываюсь на крик, и сам пугаюсь этого звука. В ушах шумит, в глазах темнеет от напряжения.

— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.

— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.

— Конечно! — восклицаю я, резко поднимаясь на локтях. Больно. Но больнее от кокона незнания.

— Я женился второй раз. Эстель — моя жена. У нас с ней дети и…

— Чего?! — мой голос обрывает Альберта на полуслове. Оезко выпрямляюсь, глаза широко раскрыв от шока.

— Да вот такие дела…

— То есть поэтому Машки нет на фото? Не простила вам? — я продолжаю, но мои слова повисают в воздухе, потому что никто не отвечает.

Да что такое?!

Почему все молчат?

Почему смотрят на меня с этой странной смесью жалости и тревоги?

В этот момент дверь палаты открывается, и в комнату входят Олеся с моей мамой. Их появление словно разрывает натянутую тишину.

— Что происходит? — спрашивает Олеся, медленно оглядывая нас всех. Её взгляд мечется между мной, Альбертом и Эстель, пытаясь уловить суть происходящего.

— Эстель — жена Альберта. Они развелись с Машкой. Надеюсь, ты ей не изменил с Эстель, гаденыш? — выпаливаю я, не в силах сдержать поток вопросов, которые рвутся изнутри.

— Нет! — резко отвечает Альберт, и в его голосе слышится не просто отрицание, а настоящая боль.

Машка ему изменила?!

— И я принял то, что вы вместе? Что муж моей одной сестры с другой сестрой? Или Эстель не сестра? — продолжаю я, чувствуя, как голова идёт кругом от противоречивых мыслей.

— Сестра… — тихо подтверждает Эстель, опустив глаза.

— Как ты мог променять Машку? Она же с тобой с самого начала пути была! Или она тебя изменила? Что произошло?! — мой голос срывается на крик.

Я не понимаю ничего.

Всё вокруг кажется каким‑то безумным сном!

— Максим, — Олеся аккуратно подходит ко мне. Её движения плавные, осторожные, будто она боится спугнуть меня. Она садится на край кровати — туда, где только что сидела Эстель. — Альберт, позови докторов. Пусть принесут…

— Сейчас, — коротко бросает Альберт и стремительно выходит из палаты.

Несколько минут в палате звучит тишина. Моя жена собирается с силами.

— Максим, — вновь обращается ко мне Олеся. Её голос звучит мягко, но в нём чувствуется напряжение. Она берёт мою руку, сжимает её, словно пытается передать мне часть своей силы. — Никто никому не изменял. Эстель и Альберт сошлись не после развода с Машей, а… — она тяжело сглатывает, и я вижу, как её глаза наполняются слезами. Она бросает короткий взгляд на вошедших докторов и на Альберта, который возвращается в палату. — Максим, Маша… она… её больше нет. Она умерла восемь лет назад…

Её слова обрушиваются на меня, как лавина.

Время останавливается.

Воздух в палате будто сгущается, становится тяжёлым, почти непроницаемым. Я чувствую, как внутри всё рушится — словно мир, который я знал, рассыпается на осколки.

— Умерла? — шепчу я, и этот шёпот звучит так тихо, что, кажется, его никто не слышит. Но все смотрят на меня с болью, с сочувствием, с невысказанной печалью.

Пытаюсь осознать сказанное, но мысли путаются, разбегаются, как испуганные птицы. Воспоминания — или то, что я считал воспоминаниями — смешиваются с новой реальностью, которую мне только что открыли.

— Восемь лет… — повторяю я, и эти слова звучат как приговор. Как нечто, что невозможно принять, невозможно понять.

В палате повисает тяжёлая тишина. Слышу лишь своё прерывистое дыхание и далёкий гул голосов за дверью. Всё остальное — размыто, неясно, будто я смотрю на мир сквозь мутное стекло.

А затем… затем пропасть. Куда я улетаю.

Пара дней спустя

Олеся

— Ну как он? — мой голос дрожит.

Едва сдерживаю слёзы.

Сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.

Тишина в трубке кажется бесконечной. Я почти физически ощущаю, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Без изменений, — наконец отвечает Эстель, и её шёпот режет слух отсутствием надежд. — Врачи говорят, что это психологическое.

Резко втягиваю воздух, будто меня ударили в грудь.

— Он уже третий день не приходит в себя! — выкрикиваю, не в силах сдержать нарастающую панику. Слова рвутся наружу, словно пытаясь пробить стену ужасной реальности. — Как такое возможно? Он же был в сознании, разговаривал…

— Он жив, Лесь. И это главное, — повторяет Эстель, будто заучившую мантру, которую сама не до конца верит. Повторяет это изо для в день, словно это может хоть кого-то успокоить. — Его сердце бьётся. Мозг вполне себе активен. Просто… не в сознании.

В горле встаёт ком.

— Рано мы ему сказали. Рано… — шепчу, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы.

— Мы же ещё сутки выждали, — тихо тянет Эстель. — Врач говорил, что нужно было сразу всё сказать. Может, если бы…

— Да… но надо было еще! Еще немного потянуть!

Мысленно даю себе подзатыльник! Это из-за меня! Это я решилась сказать про Машу так рано!

Это я во всем виновата!

Не зря Ольга на меня кричала после того, как Максим отключился.

Заслужила!

— Лесь, — мягко прерывает меня Эстель, и в её голосе слышится усталость, смешанная с попыткой сохранить спокойствие. — Всё будет хорошо. После травмы головы такое бывает. Не очень хорошо, но бывает.

Опускаюсь на край стула, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— А вдруг мы что‑то сломали? — шепчу, боясь даже произнести это вслух. — В нём. В его психике. Что, если это необратимо?

— У Максима? Не думаю, — отвечает Эстель, но в её голосе нет прежней уверенности. — Просто психика тоже штука серьёзная. Мама рассказывала, как он был привязан к своей сестре. Один раз потерять её было ударом по психике, а второй… — она затихает, и я чувствую, как её слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири.

Молчание. Я слышу её дыхание. Неровное, прерывистое.

Мы обе знаем, что это не просто удар по его психики, а разрушение всего, что он строил годами после смерти Маши. Все труды за эти годы обрушились из-за меня.

Из-за аварии, из-за моего эгоизма.

Я… прав был Максим. Всегда и во всем виновата я.

— Папа уже договорился с каким‑то крутым врачом, — продолжает Эстель, словно пытаясь вдохнуть в нас обе надежду. — Как придёт в себя, его отправят к этому психологу. Лучшему в стране.

Киваю, хотя она не может этого видеть.

Киваю, потому что это единственное, что я могу сделать.

— А вдруг память вернётся? — спрашиваю, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Вдруг он вспомнит всё? И станет прежним? Ну вдруг все же сможет вернуть себе себя, который уже смирился с потерей Маши?

— Врачи говорят, что должна вернуться по сути, — отвечает девушка. — Но я даже не знаю к добру это или нет.

— Хорошо, — выдыхаю, вставая и подходя к столу. Руки дрожат, когда беру стакан, наливаю воду. — Хорошо.