Ставлю стакан на стол, достаю из ящика горсть таблеток. Воротник мне уже сняли, но голова раскалывается так, что кажется, будто череп вот‑вот треснет. Боль такая, словно тупой, пульсирующий молот бьет в висках.

Обезболивающие.

Успокоительные.

Всё, что помогает хоть немного удержаться на плаву.

Эти два дня дома я словно не в своём теле. Всё вокруг размыто, звуки приглушены, а мысли хаотичные и рваные.

Я то и дело ловлю себя на том, что стою у окна, глядя на улицу, но не вижу ничего. Перед глазами лишь образ Максима. Бледного, неподвижного, с закрытыми глазами.

— Я позвоню, если что‑то изменится, — говорит Эстель.

— Да, конечно, — отвечаю, но слова звучат отстраненно, будто не мои. — Держи меня в курсе, — прошу так, словно бы она этого и не делает все эти дни.

— Ты сама‑то как? — тихо спрашивает Эстель. В её голосе слышится забота, от которой на мгновение сжимается сердце.

Видно, что она не просто бросает фразу из вежливости. Она действительно чувствует, что за моей сдержанной «нормально» скрывается куда больше.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Делаю паузу и глотаю таблетки, вспомнив о том, что собиралась сделать еще минуту назад. — Медленно иду на поправку. Но иду. Это уже что‑то, правда?

Она молчит секунду, словно взвешивая мои слова, а потом осторожно продолжает:

— Твои ещё не приехали?

Я невольно улыбаюсь, и на душе становится теплее.

— Должны через четыре дня, — произношу это и в мыслях возникаю фотографии, которые муж, свекровь или сама дочь. присылает почти каждый день.

Иля в широкополой шляпе на фоне старинного замка. Иля, восторженно разглядывающая морских разводные мосты. Иля, уплетающая мороженое с таким счастливым лицом, что сердце замирает.

— Она там с моей свекровью во всю отдыхает, — радостно делюсь. — Они уже столько всего посмотрели! Андрей иногда присоединяется, но в основном с Илей бабушка. Говорит, что им очень весело и круто.

— Может, заеду сегодня к тебе? — предлагает сестра Максима. — Привезу что‑нибудь, если нужно.

Хочу отказаться привычно, по инерции, но вдруг осознаю, как сильно мне хочется увидеть её, услышать её голос не через телефон, а рядом, почувствовать это живое, тёплое присутствие.

— Приезжай, — говорю я не колеблясь. — Просто чай выпьем. А в остальном… гномы за мной присматривают. Приезжают вечерами, тащат пакеты с продуктами, расспрашивают, как самочувствие. Свекор вчера заезжал. Целый час сидел, рассказывал какие‑то байки из молодости, пока я пыталась не заснуть. В общем, всё хорошо. Правда хорошо. Ничего не нужно. Просто приезжай поболтать.

— Ничего не нужно? — все же уточняет. — Может, что‑то особенное?

Ззадумываюсь. В принципе, всё есть.

— Нет, спасибо. Если что‑то понадобится — есть доставка. Или могу Ляйсан попросить. Или… на крайний случай скажу тебе.

— Почему на крайний? — в её голосе звучит искреннее недоумение.

Вздыхаю. Мне хочется объяснить, чтобы она не чувствовала себя обделённой, не думала, что я отталкиваю её заботу.

— Потому что я всё понимаю, Эстель, — заговариваю со вздохом. — Вы с Альбертом и так двадцать четыре на семь с Максимом в больнице. У вас свои дети, свои тревоги… Я не хочу добавлять вам ещё и свои.

— Ну, они сейчас с моими свекрами. Так что всё в порядке. Получают диатез, становятся баловниками‑манипуляторами. В общем, ведут себя как самые обычные дети, — бросает, хохотнув.

— Хорошо, буду ждать тебя вечером на чай, — делаю паузу и добавляю с лёгкой усмешкой: — Возьмёшь чего‑нибудь сладенького из вашей пекарни? Я от нервов сейчас одно сладкое только и ем! От другого тошнит. А твою выпечку я просто обожаю!

— Ладно! Буду! — её голос звучит бодро, почти радостно. — Наберу, как поеду к тебе.

Отключаю звонок с Эстель и медленно бреду в спальню. Ноги будто налиты свинцом. Даже несколько шагов даются с трудом. Врачи предупреждали, что так может быть от лекарств, но признаться честно не думала, что может быть так плохо.

Врачи настаивают на том, что нужен покой. И вот уже который день я живу в этом странном, замедленном ритме. Почти сутками лежу, то погружаясь в дремоту, то пытаясь отвлечься. Слушаю аудиокниги. Правла мысли постоянно ускользают, фразы сливаются в монотонный гул. Приходится иногда переслушивать один и тот же фрагмент заново. Включаю сериалы. Яркие картинки мелькают на экране, но я едва улавливаю сюжет. Благо фильмы не пересматриваю. Просто нужно чем‑то заполнить эту тягучую пустоту, пока ни мужа, ни дочери дома нет. Да и чтобы без конца не думать о Максиме.

За эти три дня я успела прочувствовать всю горечь вынужденного безделья. Раньше я не представляла, что можно так остро ощущать одиночество. Появилась какая-та апатия. Даже еду почти не готовлю. Заказываю доставку или прошу домоправительницу.

Каждый раз, когда она приносит тарелки с аккуратно разложенными блюдами, я чувствую неловкость. Благодарю ее, но внутри колет стыд. Я ведь могла бы и сама. Но тело не слушается, а голова кружится от малейших усилий. Да и желания нет.

Время до прихода Эстель тянется, как резиновое. Я то засыпаю на полчаса, то просыпаюсь от какого‑то шороха, то снова включаю сериал, чтобы хоть как‑то отвлечься. Несколько раз звонит Андрей. Его голос звучит осторожно, будто он боится сказать что‑то не то. Мы разговариваем о мелочах — о погоде, о том, что как идет его работа, о Иле.

В этих разговорах нет больше напряжения и обид.

Мы помирились. По‑настоящему помирились в тот страшный день, когда Максим узнал о смерти сестры.

Помню, как всё случилось. Максима увезли из палаты в реанимацию почти сразу. Врачи метались, аппаратура пищала, а я стояла в коридоре, прижимая ладони к губам, чтобы не закричать от понимая, что это я с ним сделаоа.

На следующий день мы собрались все вместе — родственники Максима и врачи. Обсуждали, решали, планировали. И тогда я поняла, что мне нужно домой, чтобы не принять больше Максиму боль. Врачи согласились, а Ольга и подавно…

Я сразу же позвонила мужу и он прислал за мной машину. А дома меня ждал сюрприз. На столе — букет белых лилий от мужа. Рядом коробка с моими любимыми духами, ещё одна с шёлковым платком, третья с комплектом домашней одежды, которую я давно хотела.

Это извиняющиеся подарки, как сказал мой муж. Он извинялся за то, что думал, что я могу уйти от него и сойтись с Максимом. Извинялся, что допустил мысли за которые сейчас ему стыдно.

Звонок от Эстель вырывает меня из воспоминаний. Смотрю на часы. До её приезда еще час. Решаю привести себя в порядок.

Медленно иду в душ, включаю тёплую воду, закрываю глаза. Струи бьют по спине, и на мгновение кажется, что это не вода, а чьи‑то мягкие ладони, которые пытаются снять напряжение.

Вытираюсь, надеваю уютный халат и бреду в гардеробную. Перебираю вещи. Хочется выглядеть хотя бы немного живой, а не тенью, которая бродит по дому.

На кухне выбираю чай. Долго стою перед полкой, разглядывая упаковки: зелёный с жасмином, чёрный с бергамотом, травяной с мятой. В итоге беру свой любимый, с кусочками сухофруктов и цветочным ароматом. Ставлю чайник, раскладываю на столе чашки, блюдца, ложечки.

Всё это кажется таким обыденным, но именно эти мелочи вдруг дарят ощущение порядка, будто я снова могу контролировать хоть что‑то в этой жизни.

К приезду Эстель всё готово. Стол накрыт, в вазочке печенье, в чайнике ароматный напиток.

Кажется, что все идеально и ничего не может испортить мой день.

Но впереди меня ждёт сюрприз. И я вовсе не про свои любимые фруктовые корзинки, которые Эстель привезла к чаю.

Поначалу мы усаживаемся за стол, и я ни о чём не подозреваю. Аромат чая разливается по кухне, создавая иллюзию обычного, почти уютного вечера.

Эстель улыбается, но в её взгляде какая‑то странная скрытность. Ловлю себя на том, что невольно всматриваюсь в её лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за этой нарочитой беззаботностью.