Я замираю у двери. В груди что‑то сжимается — то ли жалость, то ли давняя привычка откликаться на его просьбы. Медленно оборачиваюсь.

В глазах бывшего мужа — почти детская беспомощность. Он стал таким из‑за меня!

Я должна хоть что‑то сделать. Не могу его видеть таким.

Всё ещё крохотная частичка меня, которая ещё не забыла любовь к нему, которая не впустила в себя ненависть, хочет бросить все дела, подбежать к нему, обнять и без конца шептать, что всё будет хорошо.

— Я не могу… — мой голос звучит глухо, будто сквозь вату. Слова застревают в горле, но я заставляю себя продолжить: — Мне нельзя здесь оставаться.

— Воротник? Из‑за него, да? Чёрт! Тебе больно? Сильно? — в его взгляде вспыхивает искренняя тревога.

— Сильно, — признаюсь, невольно касаясь шеи. — А ты? Сильно больно?

— Ни капли. Да и ты же знаешь, что на мне всё заживает как на собаке! Бывало и хуже! — он пытается улыбнуться, но гримаса боли тут же искажает его лицо.

Делаю шаг к двери.

— Я пойду, Максим. Мне надо…

— Нет, пожалуйста! — он порывается вскочить вслед за мной, но попытка встать отдаётся таким болезненным рыком, что я замираю на месте — не то от крика, не то от вида его, скорчившегося на кровати, сцепившего пальцы в кулаки, с каплями пота на висках.

— Да ляг ты, дурак! — рявкаю, сама не замечая, как срываюсь на привычный командный тон.

Подхожу, осторожно опускаю его обратно на подушки. Его кожа горячая, почти обжигающая. Руки дрожат, но он пытается сопротивляться.

И что мне с ним делать? Баран упёртый! Жалко ведь!

— Я не лягу с тобой, Максим, — говорю твёрже, но уже мягче. — Но я посижу… Только воды выпью и вернусь к тебе…

Он ловит мою руку, сжимает пальцами запястье.

— Точно вернёшься?

Не отвечаю. Просто киваю, не доверяя собственному голосу. Разворачиваюсь и выхожу из палаты, оставляя его.

В коридоре прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза.

«Он не помнит… совсем не помнит», — пульсирует в голове. И от этого осознания становится ещё страшнее. Страшнее сделать ему больно… оттолкнуть…

Возвращаюсь к его палате и захожу. Максим лежит неподвижно, глаза закрыты, но я вижу, как подрагивают ресницы. Он не спит. Ждёт.

Придвигаю стул к кровати и сажусь. Бывший муж тут же открывает глаза, бросает взгляд в мою сторону.

— Я здесь, — наконец произношу.

Он медленно протягивает руку. Не сопротивляюсь, когда его пальцы находят мою ладонь.

Молчим. Вдвоём. Смотрим друг на друга.

В палате тихо. Только тиканье часов и мерное дыхание аппарата. Где‑то за окном шумит город, но здесь, в этой маленькой комнате, время будто остановилось.

Смотрю на него — на его ссадины, на бинты, на тень усталости под глазами. И понимаю: несмотря на всё, что было между нами, несмотря на боль и обиды, сейчас он нуждается во мне. А я… Я не могу отвернуться.

Его пальцы сжимают мою ладонь чуть крепче.

— Спасибо, — шепчет он.

И я не знаю, что ответить. Просто продолжаю сидеть, чувствуя, как его тепло постепенно проникает сквозь кожу, как его дыхание синхронизируется с моим, как тишина вокруг нас становится чем‑то большим, чем просто отсутствие слов.

Я не могу оставить его…

Знаю, что это ошибка, но я не могу поступить иначе.

Я нужна ему. Хотя бы для того, чтобы помочь справиться с потерей Маши…

— Олеся, Лисёнок, — чей‑то голос пробирается сквозь сон.

Чья‑то тёплая рука осторожно, но настойчиво трясёт меня за ладонь.

Распахиваю глаза. Несколько раз моргаю, пытаясь сообразить, где я.

Кривлюсь, зеваю, прикрывая рот второй рукой. Постепенно мир обретает чёткость. Белые стены, приглушённый свет ночника, запах антисептиков… и лицо Максима в полуметре от меня.

Вздрагиваю, резко выдёргиваю руку из хватки Максима, когда до меня доходит, что я уснула в палате бывшего мужа. Склонившись набок, с неудобным изгибом шеи.

Хотя в моём воротнике сейчас любая поза неудобная.

— Может, лучше лечь? — голос Максима звучит тихо, неуверенно. Он смотрит на меня с какой‑то робкой надеждой. — Неудобно ведь сидя спать.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Привести себя в чувство.

И как я вообще уснула?

Из‑за таблеток?

— Да, я пойду… — начинаю, поднимаясь со стула.

Ноги слегка подкашиваются. То ли всё ещё слабость сохранилась, то ли от волнения.

— Со мной ложись, Лисёнок. Куда ты пойдёшь? — он тянется ко мне, но тут же морщится от боли и опускает руку.

— Максим, — выдыхаю, закрываю глаза на несколько секунд. В груди появляется ощутимая вина и жалость к бывшему.

Но я не виновата!

Всё вышло случайно.

Решительно распахиваю глаза и бросаю взгляд на него.

— Я пойду к себе в палату, Максим, — заявляю ему безжалостно. — Утром, после обхода, я приду к тебе. Я тоже не очень здорова, и мне нужно отдохнуть.

Он молча смотрит на меня.

Терзает меня своим болезненным видом.

— В свою палату? Далеко от меня она? — наконец спрашивает печально и грустно.

— Другой этаж, — коротко отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза.

Тишина.

Тяжёлая, тягучая.

— Ладно, — сдаётся Максим глухо, а после — тихое, но с надеждой: — Поцелуешь перед сном?

Замираю. Внутри всё сжимается.

Это простое «поцелуешь» бьёт по нервам сильнее, чем я ожидала.

Нельзя!

Я замужем!

Но… он не знает.

Да и я решила, что…

— В воротнике не очень удобно, — уклончиво отвечаю, избегая прямого отказа.

Вместо поцелуя я медленно поднимаю свою ладонь, слегка касаюсь губами тыльной стороны. Затем осторожно прикладываю тёплую кожу к его щеке.

Передаю поцелуй через прикосновение.

На секунду его глаза загораются. Он закрывает их, словно пытаясь удержать это мимолетное тепло.

Это ведь не измена!

Мысленно убеждаю себя, отступая на шаг.

Просто… игра. Просто способ не ранить его ещё сильнее.

Но где‑то глубоко внутри понимаю, что это не просто игра. Я на грани… грани пропасти…

— Спи, — шепчу я, уже стоя у двери. — Завтра увидимся.

Не дожидаясь ответа, выхожу в коридор.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное.

Что я делаю? Почему мне так трудно уйти?

Почему это простое прикосновение отозвалось в груди такой острой, почти забытой болью? И почему я чувствую себя такой грязной, словно изменила, но при этом где‑то внутри горит маленький огонёк, говорящий, что я всё делаю правильно?

И кому верить?

Как жить, когда тебя разрывает на две противоположные части?

Максим

— Поставьте вторую кровать! — недовольно кричу на доктора. Терпение уже на исходе. — Для моей жены!

Врач, сухопарый мужчина с бесстрастным лицом, лишь качает головой, не поднимая глаз от бумаг.

— Мы не можем… — спокойно бросает.

— Это моя жена! — срываюсь на крик и тут же жалею. Горло саднит, голова кружится. — Ладно, назовите мне сумму! Я заплачу любые деньги!

— Мы не можем, — повторяет он монотонно, словно заведённая пластинка. — Правила больницы…

Злости не хватает. Буквально физически чувствую, как внутри закипает всё.

Я бы на них накричал, швырнул что‑нибудь, если бы…

Если бы в этот момент дверь не распахнулась и в палату не вошёл Альберт.

— Переведи меня в другую больницу! — бросаюсь словами к нему. К сожалению, физически не могу: капельница. Да и вставать сложно — сразу всё кружится и болит адово. — Меня и Олесю! Они не разрешают ей лечь со мной в одну палату!

Альберт вскидывает брови, молчит. Его невозмутимость всегда бесила. Сейчас — особенно.

— Переведи! — повторяю, сжимая кулаки. — Почему моя жена вынуждена после травмы ходить ко мне? Пусть лежит у меня! Вместе! Это логично, это правильно!

Деверь хмурится, изучающее смотрит на меня.

— Олеся была у тебя этой ночью? — тихонько уточняет.