Её слова бьют, как хлыст, но в них странная, обжигающая правда. Я пытаюсь что‑то сказать, но из горла вырывается лишь сдавленный всхлип:

— Дина…

— Не ной! — она делает шаг ко мне, берёт за плечи и слегка встряхивает. — Это сложно и больно, но это пройдёт. А сейчас иди к своему будущему мужу и будь счастлива. Ты сильнее, чем думаешь.

Внутри всё сжимается от страха и неуверенности. Я делаю робкую попытку ухватиться за последнюю ниточку надежды:

— Вы… вы от меня откажетесь? Я очень привязалась к вам… и…

Она вдруг улыбается тепло, по‑матерински, и это разбивает последние остатки моего самоконтроля.

— Разве я могу отказаться от дочери, Олесенька? — хмыкает она, и в её глазах мелькает нежность. — Оставь Кудряшку нам до завтра. Поговорите с Максимом. Вам явно есть что обсудить… Я завтра лично привезу внучку тебе. Пусть и девочка привыкнет к переменам. И вы… с этим… Но если обидит тебя — приду по его душу и лично все там вытрясу из черепушки!

Сердце на мгновение замирает, а потом начинает биться чаще. В груди расцветает робкая, почти невесомая надежда. Кивнув, я отпускаю её взгляд, словно выпуская из рук последний якорь, и делаю шаг на улицу.

Уверенным шагом подхожу к Максиму. Вижу что на его лице пара вмятин, но кроме увечии замечаю в его глазах смесь вины, любви и тревоги.

Чувствую, как слёзы снова подступают к глазам, но сдерживаюсь. Голос дрожит, слова даются с трудом:

— Я… я не хочу говорить сейчас. Мне… мне чертовски больно.

Он не отвечает. Просто делает шаг навстречу, обнимает крепко-крепко, так, что становится чуть легче дышать. Его тепло проникает сквозь ледяную корку, окутывает, как мягкое одеяло.

— Всё пройдёт, — шепчет он, прижимая меня к себе. — Я люблю тебя, Олеся… Прости, что причинил тебе столько боли… Я всё исправлю… У нас на это ещё целая жизнь… Надеюсь, в самом конце ты меня простишь… Когда‑нибудь…

Я закрываю глаза, вслушиваюсь в его сердцебиение, пытаюсь уловить в этом ритме обещание лучшего будущего. И пусть сейчас мир кажется разбитым на тысячи осколков, где‑то в глубине души теплится вера: мы сможем собрать его заново. Вместе.

Медленно мы придем к любви и взаимопониманию.

— Поехали домой, — тихо шепчу. — Кудряшка сегодня останется с Андреем…

— Поехали…

Я знаю, что впереди нас ждет еще немало испытании, но в этот раз мы не будем бежать друг от друга. Мы все обсудим. Все обговорим. И будем вместе…

Но для себя я сделала вывод… Слушайте своего партнера… Его слова могут ранить, но кто знает какие последствия могут быть, если вы уйдете, так и не сказав, где болит…

— Ты меня простила?

— Я предлагаю забыть то, что было и начать все заново… Как в тот день, когда мы познакомились…

— Второй шанс?

— Меня зовут Олеся… — протягиваю ладонь незнакомцу передо мной.

— Я — Максим. И я твой будущий муж…

Будет сложно, но мы справимся…

Пять лет спустя

— Одна… — шепчу я обреченно. Взгляд прикован к бело‑розовому пластиковому прямоугольнику в моих руках.

Опять одна полоска…

Опускаю тест на край раковины так осторожно, будто он — хрупкая бабочка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Пальцы немеют, а в груди разрастается тупая, щемящая боль.

Снова.

Опять не вышло.

Опять я не беременна.

В голове вихрем проносятся слова врачей. Сухие, бесстрастные, как рентгеновские снимки. Они говорили мне, что после выкидыша мои шансы невелики… Только ЭКО. Максиму, что травма головы… Длительное лечение… Шанс один на миллион.

Одно решение: ЭКО. ЭКО, на которое мы согласились.

Два года надежд, анализов, уколов, бесконечных лечении, и всё равно этот маленький прибор в очередной раз говорит «нет».

— Лисёнок, ну что там? — раздаётся за спиной мягкий, тревожный голос Максима.

Он заходит так тихо, будто боится спугнуть даже воздух вокруг меня. Видит меня сидящей на краю ванны, сгорбившейся, и всё понимает без слов.

— Не вышло… — выдыхаю я, и эти два слова звучат как приговор.

— Всего немного прошло с ЭКО, — он опускается рядом, берёт мою ледяную ладонь в свои тёплые руки. — Врач же предупреждал, что тест может так быстро не показать. Лучше не делать их каждое утро.

Но я не слушаю. Внутри бурлит вихрь чувств из вины, отчаяния и горечи.

— Я хочу ребёнка, Максим. Я всё ещё не могу себе простить тот выкидыш. Наш с Андреем малыш погиб из‑за меня…

Голос срывается, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не разрыдаться.

Максим глубоко вздыхает. В его глазах отражается моя собственная. Он знает. Он прошёл через то же самое. Даже похуже…

— Олеся, значит, так было суждено, — говорит он тихо, но твёрдо. — Мы живы. Мы вместе. Это главное.

Их с Ксюшей малыш тоже погиб. Во время родов. Ксюша совсем не заботилась о беременности. Скакала, пила и совсем не соблюдала рекомендации врачей. На восьмом месяце беременнности случились преждевременные роды. Они длились больше двадцати часов. Мы даже успели прилететь туда.

Мальчик прожил минуту. Потом — тишина. Сердце перестало биться.

Врачи боролись. Мы молились. Но не вышло.

Максим тогда едва не сломался. Я видела, как он угасал. Но время действительно лечит. Медленно, болезненно, но лечит.

— До сих пор неловко смотреть Андрею в глаза, — признаюсь я, уткнувшись в плечо мужа. — Пять лет прошло, а я чувствую вину, что не уберегла его малыша.

— Любимая, Андрей счастлив сейчас в браке, — Максим мягко берёт моё лицо в ладони, заставляет посмотреть на него. — У него прекрасная жена, очаровательные детишки. Он счастлив! И мы счастливы! Разве нет?

Свою жену Андрей встретил уже через полтора года после нашего развода. Его супруга юная, яркая, с характером, от которого он без ума. Она — его Белоснежка. Он смотрит на неё так, как никогда не смотрел на меня. С обожанием, с восторгом, с той любовью, которая наполняет тебя целиком.

А Максим смотрит на меня так же…

Думаю, мы с Андреем наконец получили свое счастье, оставшись при этом друзьями. Ведь для Ильяны он так и остался ее папой.

Мы рассказали ей правду об отцах, но дочь сказала, что от папы Андрея никогда не откажется и он для нее всегда будет любимым человечком. Мы не стали ее переубеждать. Это ее жизнь и ее решение. К тому же Андрей и Рита, его новая жена, с радостью и любовью принимают Кудряшку в своей семье. Их дети считают ее их старшей сестренкой.

— Счастливы, — отвечаю я, прильнув к нему. — Просто мне грустно из‑за того, что я больше не могу тебе родить.

— У нас уже есть дочь. Этого больше, чем достаточно, — он обнимает меня крепко, словно пытаясь защитить от всех бед мира.

— Достаточно, — хмыкаю я, но в голосе горечь. — Но я вижу, как ты смотришь на всех, кто нас окружает. На то, что у них несколько малышей, а мы…

— А что может изменить твоя грусть, Лисёнок? — он целует меня в макушку. — Только хуже делаешь. Твои переживания могут спровоцировать выкидыш, когда ты забеременеешь. Расслабься… Просто позволь всему прийти в своё время.

Прав… Врачи тоже говорят меньше нервничать.

Вздыхаю и бросаю последний, расстроенный взгляд на тест, и вдруг замираю.

Что это?

Приближаю прибор к глазам. Всматриваюсь. Там, на границе реальности и надежды, проступает… вторая полоска. Слабая, едва заметная, но она есть.

— Беременна! — выкрикиваю я, и слёзы хлынули по щекам, но теперь от счастья.

Всматриваюсь снова. Гипнотизирую его взглядом, пока вторая полоска не становится чёткой, яркой, неоспоримой.

Обнимаю Максима, смеюсь, плачу, не верю своему счастью.

Понимаю, что беременность поздняя, опасная. Но я буду беречь малыша как зеницу ока. Буду следить за каждым ударом сердца, за каждым движением. Буду молиться, чтобы всё прошло хорошо.

И всё прошло хорошо.

В назначенный срок у нас с мужем рождается ещё одна малышка. Светловолосая, кудрявая, с глазами‑звёздочками, которые смотрят на мир с таким удивлением и радостью, что сердце замирает.