— Как вспомнит — я его тресну! Чтобы больше не забывал меня!

Несмотря на тяжесть момента, я не могу сдержать слабой улыбки.

— Главное, чтобы опять от твоего удара не забыл.

— Не по голове бить буду, — уже чуть веселее отвечает она.

— Эстель? — голос Андрея со стороны двери раздаётся неожиданно, заставляя нас с Эстель вздрогнуть.

Муж стоит с пакетом фруктов в руках. На его лице привычная сдержанная улыбка, но глаза беспокойно бегают между мной и Эстель, словно пытаются разгадать невысказанные мысли.

— Ты пришла уговорить Олесю? — спрашивает он, делая несколько шагов вглубь палаты. Его взгляд задерживается на сжатых пальцах Эстель, на моём бледном лице, на смятом одеяле.

Эстель мнётся и опускает глаза. Её пальцы нервно теребят край халата.

— Нет, — отвечает тихо, кивнув в мою сторону. — Просто… переждать время. Можно ведь с вами посидеть немного?

Андрей подходит ближе, ставит фрукты на тумбочку. Достаёт два банана и протягивает по одному нам с Эстель.

— Сиди, — кивает и, прокашлявшись, слегка напряжённо спрашивает: — Какие там прогнозы? Память вернётся?

Его голос звучит ровно, но я замечаю, как побелели костяшки пальцев. Он старается не показывать тревогу, но я‑то знаю — он переживает не меньше моего.

Эстель берёт банан, но не спешит откусить. Вертит его в руках, словно это какой‑то сложный механизм, который нужно сначала изучить.

— Пока непонятно, — наконец отвечает она. — Завтра точнее узнаем. Нужно МРТ сделать, потом психолог, невролог и ещё кто‑то посмотреть должен.

Она делает паузу, сглатывает. Я вижу, как подрагивают её ресницы — она борется с желанием расплакаться. Переживает за брата… И правда его любит.

— Врачи какие‑то нужны? Помощь? — Андрей чуть наклоняется вперёд.

— Нет, — Эстель пытается улыбнуться. — Альберт всё организует. У него связи, он уже договорился со всеми специалистами.

— Ладно. Но если нужно будет что‑то, я готов помочь. Ты знаешь, где меня найти.

— Всё хорошо будет. Не переживай! — Эстель наконец откусывает кусочек банана, словно заставляя себя вернуться к реальности. — Ты лучше за женой ухаживай. Бедняжке несколько дней в этой штуке на шее ходить! Я бы не смогла.

Она бросает на меня взгляд, полный сочувствия.

— Андрей, я за руль больше не сяду! — выпаливаю вдруг. — Точно не в ближайшие месяцы.

Слова звучат резче, чем я хотела, но это правда — та самая, от которой не убежать. Воспоминания о том дне накатывают волной: визг тормозов, удар, тишина…

— Согласна на водителя? — Андрей не спорит, не пытается переубедить. Он просто предлагает вариант — спокойный, взвешенный.

— Хорошо! Пусть будет водитель! Лишь бы не я за руль, — выдыхаю с облегчением.

— А водить я тебя сам начну. Через месяц где‑то. Когда окрепнешь, — решительно заявляет он.

Вздыхаю, но соглашаюсь. Потому что понимаю — он прав. Потому что с Андреем будет проще. Потому что он не станет давить, не станет кричать, если я ошибусь. Он просто будет рядом.

Ненадолго мы остаёмся в палате все втроём. Вместе вновь и вновь обсуждаем аварию.

Но вскоре Эстель всё же уходит, и в палате становится тише. Муж просто обнимает меня, обещая, что всё будет хорошо.

Но тишина длится недолго. В дверь стучат, и в проёме появляется врач — строгий, раздражённый.

— Извините, но приёмные часы окончены, — говорит он, обращаясь к моему мужу. — Пациенту нужен отдых.

Андрей кивает, не спорит. Он знает, что правила есть правила.

— Я за вещами. Сегодня привезу всё необходимое. Завтра утром буду с первым светом, — говорит он, наклоняясь ко мне и легко касаясь губами моего виска.

— Хорошо, — шепчу я. — Будь осторожен.

— Всегда.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Смотрю в окно, на угасающий закат. В голове роятся мысли — о Максиме, об Эстель, о Кудряшке, об Андрее, о будущем.

Но сейчас главное — это дышать. Вдыхать и выдыхать. И верить, что завтра будет лучше.

Всю ночь не могу уснуть. Беспокойство скручивает внутренности. В голове не мысли, а какой‑то рой пчёл. Не только лежать, но и стоять спокойно не дают.

Встаю с кровати, накидываю халат и бесцельно брожу по палате, надеясь, что прогулка поможет. И сама не замечаю, как оказываюсь в палате Максима — на его этаже и в его отделении.

Максим лежит неподвижно: лицо в ссадинах, под глазами тёмные круги. Сердце сжимается от боли и вины за то, что я с ним сделала.

Подхожу ближе, останавливаюсь у его кровати. В воздухе витает запах антисептиков и лекарств, но я почти не замечаю его — всё внимание приковано к человеку передо мной.

Осторожно, едва касаясь, убираю пряди волос с его лица. Движения аккуратные, еле ощутимые — будто боюсь нарушить хрупкий сон, потревожить его покой.

«Ему сильно досталось… Слишком сильно», — мысленно повторяю, и комок подступает к горлу.

— Бедный, — шепчу, сама не слыша своего голоса.

В тот же миг он шевелится. Хочу отдёрнуть руку, но не успеваю: Максим ловит мою ладонь — неожиданно крепко и шустро, несмотря на его состояние. И в эту же секунду его глаза резко открываются. Взгляд затуманен, но в нём читается узнавание.

— Лисёнок, напугала, — голос хриплый, будто после долгого молчания. Сонный. От одного только этого ласкового обращения сердце наполняется любовью и тёплыми воспоминаниями.

Внутри что‑то ёкает.

— Максим, отпусти мою руку, — стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит.

— Почему ты так долго? Я ждал тебя, — он не отпускает мою ладонь, сжимает чуть сильнее. — Мама сказала, что я попал в аварию… представляешь… — делится, блуждая взглядом по мне и остановившись на моём «аксессуаре». — Ой, что это у тебя? Включи свет, — просит вдруг, ослабляя хватку.

Медлю секунду, потом нахожу выключатель на стене рядом с его кроватью. Нехотя включаю слабый свет от лампы над ним.

— Что за воротник? — Максим внимательно разглядывает мою шею, его взгляд скользит по медицинскому приспособлению. — Ты была в машине со мной?

— Ага, — киваю, избегая смотреть ему в глаза.

— Чёрт, Олесь, прости! Я аккуратно вожу! Ты же знаешь! Я не хотел! Прости! — в его голосе искренняя тревога, почти отчаяние.

— За рулём была я, — перебиваю, наконец встречаясь с ним взглядом. — Мы здесь из‑за меня.

— Ты? — он удивлённо тянет, брови ползут вверх. — Ты же всегда мне говорила, что боишься водить. Я не настаивал. Настоял? Заставил? Прости, я не помню последние несколько лет… Не знаю, что я сделал, чтобы тебя заставить… Прости! Но в любом случае ты не виновата! Я должен был понимать, на что иду, когда позволял всему этому случиться.

Он думает, что он виноват…

— У меня было занятие с инструктором, — начинаю тихо, подбирая слова. — Ты подсел в машину. Мы поссорились. Я не справилась с управлением, и вот…

Замолкаю. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинского аппарата.

— А‑а‑а, — протягивает он, и на лице появляется что‑то похожее на улыбку. — Но ты не расстраивайся. Никто ведь не умер в конце концов!

В его словах — привычная беспечность, попытка сгладить остроту момента. Но мне от этого не легче. Внутри всё сжимается от чувства вины, от осознания, что именно мои действия привели нас сюда.

Смотрю на него — на этого человека, которого когда‑то любила, с которым делила мечты и страхи. Сейчас он кажется одновременно таким знакомым и таким чужим.

Мы друг другу больше никто, но почему моё сердце тогда не унимается?

— Мне пора, — произношу наконец, отступая на шаг. Голос звучит глухо, будто издалека.

— Постой, — он пытается приподняться, но боль тут же заставляет его поморщиться.

— Нет, не уходи! Не оставляй меня! — его голос звучит отчаянно, почти панически. — Полежи со мной. Поспи рядом. Я не могу уснуть без твоего сонного дыхания. Ты же знаешь, что я к нему привык. Не могу без него заснуть… Даже их таблетки не помогают.