Слова Андрея успокаивают. В них есть логика. В них — моё утешение.

И всё же я виновата. Виновата в том, что не стояла на месте, а поехала, хоть сама того и не осознавала.

— Он память потерял, — шепчу Андрею. — Последние несколько лет не помнит, как я поняла.

— Правда? — хмыкает. — Ужасно… Не хотел бы я такого испытать.

— Ага… — соглашаюсь с мужем. Тяжело вздыхаю, озвучивая самое ужасное во всём этом: — Он не помнит даже смерть сестры…

— Придётся вновь переживать это? — догадывается он без подсказки. Мы особо никогда не говорили с мужем об этом периоде — о том, как страдал мой бывший муж, потеряв Машу. Но, кажется, он и без этих историй всё понимает.

— Ага… — киваю. — Знаешь, мне так жаль его. Я помню, как он через это проходил в прошлый раз, и… даже несмотря на всю мою злость к нему, по‑человечески мне его жаль. Очень жаль! Он не перенесёт это во второй раз… И мне так хочется ему помочь. Извини, если мои слова задевают тебя.

— Всё нормально, Олеся. Я понимаю тебя. На твоём месте я бы испытывал те же чувства и желание помочь, — качает он головой, продолжая гладить меня. — Это нормально. Ты человек. И не все твои желания могут быть нормальными…

— Альберт хочет, чтобы я подыграла, — произношу тихо. — Чтобы… то есть, Максим помнит, что мы с ним вместе ещё. И Альберт…

— Нет! Ни за что! — резко высказывает. — Я против!

— Я отказала, — успокаиваю его. — Единственное, в чём я могу помочь им — это попытаться с ним поговорить. Попробовать сказать о смерти Маши мягко… Но притворяться его невестой?..

— Олесь, пусть это сделают его родители, — всё ещё недовольно тянет супруг. — И это совсем не ревность с моей стороны, а совет. Так будет лучше для него… Когда он всё вспомнит…

— Может, ты и прав, — соглашаюсь с ним, потому что спорить с мужем сил нет.

Да и всё же правда в его словах есть.

Вдруг, вспомнив всё, Максим решит, что я решила ему сказать о Маше сама, потому что всё ещё питаю к нему чувства и хочу вернуться.

Нет, пусть лучше это делают бывшие свёкры.

— Удобная штука? — с ухмылкой указывает Андрей на воротник, который не даёт мне даже на миллиметр поменять положение головы.

— Нет, — скулю, превращаясь в маленького нытика рядом с заботливым мужем. — Но надо носить! Нельзя снимать и жаловаться… Ой, а где кудряшка?

— Я скинул её на Ляйсан, — виновато признаётся он. — Когда узнал о тебе. Хотел на родителей, но те уже едут сюда… И… твоя подруга любезно взяла на себя заботу о нашей дочери.

— Ладно, — вздыхаю, успокаиваясь. Ляйсан я доверяю. Она для Кудряшки как вторая мама. — Меня ещё на два дня оставят здесь. Потом отпустят, скорее всего. Я напишу тебе список того, что мне нужно привезти? Привезёшь?

— Конечно. Я пока купил тебе еды, — указывает на пакеты, которые разбирал, когда я вошла. — Не знал, что можно, поэтому там йогурты, бананы и всё помягче. На случай, если жевать толком нельзя.

— Спасибо! — благодарю, потянувшись его поцеловать, но воротник мешает. Поэтому просто чмокаю воздух.

— Ты вообще как? — спрашивает, взглянув на мои мучения.

— Ужасно всё болит, — вздыхаю. — Голова больше всего. Но вроде нормально. Пройдёт.

— Тогда ложись, — указывает на кровать. — Я помою бананы, поговорю с врачом. Узнаю, может, ещё что‑то нужно. Там массажи и прочее.

— Ты Иле не говорил, что случилось? — уточняю, пока иду к кровати, позволяя мужу полностью взять на себя заботу обо мне.

— Не стал пугать, — отзывается. — Но предупредил, что ты в больнице и сегодня она переночует у Айдарова. А завтра я её заберу после школы — может, к тебе заедем.

— Андрей? — зову его.

— Да?

— Спасибо!

— Не за что! Я ведь твой муж, — пожимает плечами.

— А если бы я согласилась? — неловко бросаю, потому что безумно интересна его реакция. — Если бы приняла просьбу Альберта? Притворилась бы женой?

— Не скажу, что я был бы счастлив, но это твой выбор. Да и не думаю, что ты согласилась бы стать его женой полноценно. В твоей верности я не сомневаюсь. Одно дело — играть роль, а другое — быть ею… Если бы ты согласилась на эту роль, я был бы недоволен, но поддержал тебя. Но если бы ты стала ею… здесь уже другой разговор.

— Ладно, — сдаюсь.

Тяжело вздохнув, остаюсь лежать в палате, проводив Андрея взглядом до самой двери.

И всё же Андрей — хороший муж. Понимающий. Не осуждающий. Заботливый, в конце концов. Вспоминаю, как он аккуратно поправлял подушку у меня за спиной, как на мгновение задержал ладонь на моём плече. Жалел. Пытался поддержать.

Он не задавал лишних вопросов, не давил. Просто был рядом.

Он понимает, что со мной происходит и не осуждает.

А Максим… Максим другой. Он — как шторм, как цунами, как беспощадный ураган. Вспыхнет, накричит, обрушит на тебя весь свой гнев, а потом, остыв, наконец выслушает. Его эмоции — необузданные, резкие, как порывы ветра. Но в них есть своя правда, своё искреннее пламя.

Понимающий холод и уют против жаркого огня, который наполняет тебя эмоциями.

Они как два полюса. Два совершенно разных мира. И к обоим меня тянет. Необъяснимо, мучительно. К надёжности Андрея и к бурной искренности Максима.

Дверь палаты аккуратно приоткрывается. В проёме появляется Эстель. Бледная, с глазами, полными невыплаканных слёз.

Что-то с Максимом?

Он…

Нет, с ним все хорошо!

— Можно? — шепчет она, будто боится нарушить хрупкую тишину.

— Заходи, — чуть приподнимаюсь на кровати, подтягивая одеяло повыше. — Пришла уговаривать?

Она делает несколько шагов внутрь, останавливается у окна.

— Нет, — заговаривает тихо и подойдя ко мне, садится на край кровати. — Я тебя понимаю. Я бы, наверное, также поступила.

Её голос дрожит, но она старается держать себя в руках. Вижу, как сжимаются и разжимаются её пальцы, как она борется с желанием разрыдаться.

— Я просто не могу, — шепчу, опуская взгляд на свои руки. — Не могу притворяться. Не могу играть роль, которой больше нет.

— Я всё прекрасно понимаю, — она касается моей руки. — Поэтому остановила маму, когда она шла к тебе. Сказала, что это твоё решение и мы должны его уважать.

В её глазах — не укор, а искренняя поддержка. И от этого становится ещё тяжелее.

— Спасибо, — выдыхаю, чувствуя, как комок подступает к горлу.

Эстель уводит взгляд к окну и тихо продолжает, высказывая свою боль.

— Я зашла в палату, а он… он меня не помнит, — Эстель стирает выступившие слезы. — Нет, он знает, что я Эстель, но… он не знает, кто я… Не знает, что я его сестренка.

Она замолкает, сглатывает.

Я вижу, как дрожит её подбородок.

— Даже так? — осторожно спрашиваю.

— Да, — восклицает и уже не стесняется плакать. — Попросил выйти, чтобы остался с семьёй. Спрашивал, когда Маша придёт. Мама хотела сказать, но не смогла. Альберт и вовсе бледный в углу, слова промолвить не может… А папа… папа даже заходить не хочет. Впервые вижу папу таким. Он не просто потерянный. Он сломанный какой‑то. Говорит, что не сможет смотреть на Максима, когда он узнает про Машу… — её голос срывается.

Она закрывает лицо руками, плечи начинают вздрагивать.

— Ты прости, что всё это рассказываю, — виновато обращается ко мне, утерев слезы. — Просто… он не помнит меня. Выгнал. Так обидно, хоть и знаю, что не его вина…

Подползаю ближе, обнимаю её за плечи. Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело содрогается от беззвучных рыданий.

— Держись, — шепчу, гладя её по волосам. — Ты сильная. Ты справишься.

Через несколько минут она отстраняется, вытирает слёзы рукавом халата.

— Я ведь люблю его, Олеся. Он же для меня старший брат. Всегда обо мне заботился все эти годы, а тут… не помнит… Чувствую себя брошенкой какой-то!

— Он тебя вспомнит, — твёрдо говорю я. — Ты же его младшая сестрёнка. Он не сможет тебя забыть!

Эстель пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, болезненной.