Сота медленно повернулся к ней.

— Мы это сделали?

Рина не моргнула.

— Теоретически.

Он понял.

— А. Да. Теоретически очень тщательно.

Юна посмотрела на них с холодным раздражением.

— Люди лгут неуклюже.

Рина улыбнулась.

— Зато с энтузиазмом.

Айко едва не закрыла лицо руками. Рэн смотрел на Рину так, будто в эту секунду впервые оценил её по-настоящему.

— Они остаются неприкосновенны, — сказал он отцу. — Иначе информация выйдет в человеческий мир. Даже если вы отведёте внимание, слух уже будет жить отдельно.

Отец Рэна перевёл взгляд на Рину.

— Ты смелая для девочки, которая не понимает, где стоит.

Рина побледнела, но не отступила.

— Я отлично понимаю. Рядом с подругой.

Айко почувствовала, как горло сжалось.

Сота тихо сказал:

— И я тоже.

Красная нить у запястья Айко стала теплее. Не ярче. Именно теплее. Будто печать слышала не только страх, но и верность.

Отец Рэна заметил это.

— Интересно, — сказал он. — Человеческие связи питают знак.

Рэн напрягся.

— Не трогайте их.

— Первая просьба принята, — произнёс отец после паузы. — До тех пор, пока они не нарушат границы клана.

Рэн кивнул.

— Вторая. Мне нужен доступ к архиву печати.

На этот раз шум среди масок стал громче. Юна резко шагнула вперёд.

— Невозможно.

— Это вторая просьба, — сказал Рэн.

— Архив закрыт для изгнанного наследника.

— Меня не изгоняли.

— Пока.

Мэйра наконец заговорила:

— Архив можно открыть под надзором.

Все посмотрели на неё. Юна повернула голову медленно.

— Мэйра-сама, вас не спрашивали.

— Меня привели сюда как часть прежнего договора, — спокойно ответила девушка. — Значит, моё слово касается того, ради чего договор был создан.

Её голос оставался мягким, но в нём появилась сталь.

Айко посмотрела на неё с неожиданным вниманием.

Мэйра не пыталась унизить её. Не бросалась на Рэна. Не изображала оскорблённую невесту. Она просто стояла в самом центре чужого давления и говорила так ровно, будто давно научилась выживать среди тех, кто слушает только спокойную силу.

Отец Рэна слегка прищурился.

— Ты предлагаешь открыть архив?

— Я предлагаю не терять время. Первый замок уже открыт. Если второй последует до следующей ночи, девочка станет менее управляемой, а Нижний двор — ближе.

— Она не должна быть управляемой, — сказал Рэн.

Мэйра посмотрела на него.

— Я говорю языком Совета. Не своим.

Айко заметила, как у Рэна дрогнуло лицо. Очень слабо. Но дрогнуло.

Между ними была история. Не любовь — Айко не знала этого, не могла знать. Но что-то было. Прошлый договор. Общая клетка. Две жизни, которыми другие распоряжались как фигурками на доске. И это оказалось сложнее ревности.

Отец Рэна сказал:

— Архив будет открыт на один час. Под надзором Юны и Мэйры.

— Не Юны, — сразу ответил Рэн.

Юна улыбнулась.

— Боишься?

— Не доверяю.

— Разница?

— Огромная.

Отец Рэна посмотрел на Мэйру.

— Тогда Мэйра. И один старший хранитель.

Рэн кивнул.

— Принято.

Айко тихо спросила:

— Что в архиве?

— Записи о первых печатях, — ответил Рэн, не поворачиваясь. — Возможно, способ закрыть замок без разрыва связи.

— Без потерь?

Он помолчал.

— Я найду.

Это не было ответом. Но она не стала давить сейчас.

— Третья просьба, — сказал отец.

Рэн выпрямился.

— До окончания поиска клан не имеет права называть Айко Мориту ключом, невестой клана или собственностью печати.

Шёпот стал резким. Айко резко подняла глаза. Он просил не о защите тела. О словах. Об имени. О том, что разрушало её изнутри всякий раз, когда чужие голоса пытались сказать ей, кем она должна стать.

Отец Рэна смотрел на сына долго и холодно.

— Ты просишь запретить клану называть вещи их природой.

Рэн ответил:

— Я прошу запретить клану подменять её волю удобным словом.

Айко не могла вдохнуть. Мэйра опустила взгляд. Не от слабости. Скорее чтобы скрыть выражение лица.

Юна сказала:

— Печать уже назвала её.

— Печать треснула, — ответил Рэн. — Она ещё ничего не решила.

— А если решит?

Айко вдруг шагнула вперёд. Рэн хотел остановить, но она подняла руку.

— Тогда я отвечу сама.

Отец Рэна посмотрел на неё.

— Ты снова говоришь первой.

— Потому что речь обо мне.

— В мире духов это не всегда имеет значение.

— В моём имеет.

— Ты стоишь не в своём мире.

Айко посмотрела на тёмный двор, на фонари, на маски, на девушку в белом, на Рэна рядом. Внутри всё дрожало, но голос почему-то стал ровнее.

— Тогда, может быть, проблема в том, что вы слишком привыкли считать своим всё, куда можете открыть ворота.

Сота тихо сказал:

— Сильно.

Рина шепнула:

— Очень.

Рэн не улыбнулся, но нить между ними вспыхнула мягко, почти одобрительно.

Отец Рэна спустился ещё на одну ступень. Теперь он был ближе. Айко почувствовала давление его силы. Не как боль. Как глубину. Будто перед ней открыли колодец, и она стояла у края.

— Ты понимаешь, человеческая девочка, что если Совет примет эту просьбу, ответственность за твоё имя будет на тебе?

— Оно и так моё.

— Если ты произнесёшь имя духа, виновата будешь ты. Если второй замок откроется из-за твоего страха, виновата будешь ты. Если Нижний двор найдёт проход через твою слабость, виновата будешь ты.

— Отец, — жёстко сказал Рэн.

Айко не отвела взгляда. Страх поднялся быстро. Очень быстро. Её запястье начало гореть. В голове на границе слуха шевельнулся шёпот, пока ещё без слов.

Сота сделал шаг. Рина схватила его за рукав и тихо сказала:

— Подожди.

Айко вдохнула. Простые вещи. Камень под ногами. Фонарь справа. Рэн рядом. Сота и Рина за спиной. Красная нить. Собственное имя.

— Если я ошибусь, — сказала она, — это будет моя ошибка. Не ваша милость. Не его долг. Не решение печати. Моя. И если я справлюсь — это тоже будет моё.

Впервые отец Рэна не ответил сразу. В дворе было слышно только, как где-то за навесом тихо стучит вода. Хотя дождя не было. Мэйра подняла глаза на Айко. Теперь в её взгляде не было холодной оценки. Там было уважение. Небольшое. Осторожное. Но настоящее.

Отец Рэна наконец сказал:

— Третья просьба принята. До следующего заката клан не назовёт тебя ключом, невестой или собственностью печати.

Айко почувствовала, как напряжение в груди чуть отпускает.

До следующего заката. Всего сутки. Но сутки — это уже не ничего.

Рэн склонил голову.

— Тогда мы уходим.

— Нет, — сказал отец.

Рэн застыл. Юна улыбнулась.

— Три просьбы приняты. Теперь клан имеет право на одно условие.

Сота тихо выругался. Рина прошептала:

— Я знала, что в таких местах всегда есть мелкий шрифт.

Айко посмотрела на Рэна. По его лицу было ясно: он знал. Но надеялся, что условия не будет или оно окажется мягким.

— Говорите, — сказал он.

Отец Рэна посмотрел не на него. На Айко.

— Девочка останется здесь до окончания часа архива.

— Нет, — сказал Рэн сразу.

— Это условие.

— Она не заложница.

— Она гарантия.

— Нет.

Сила вокруг Рэна вспыхнула так резко, что фонари качнулись. Люди в масках напряглись. У нескольких на руках проявились золотые знаки. Сота тут же шагнул ближе к Айко, хотя не мог защитить её от половины того, что стояло вокруг. Рина взяла Айко за руку. Не за левую, где была печать. За правую. Крепко.

Отец Рэна не изменился в лице.

— Если ты хочешь архив, клан должен быть уверен, что ты не исчезнешь сразу после получения знаний.

— Я останусь вместо неё, — сказал Рэн.

— Ты и так останешься в архиве.

— Тогда условие нарушает договор.

Юна холодно ответила:

— Нет. Оно удерживает равновесие.

Айко почувствовала, как все смотрят на неё. Её снова обсуждали. Снова решали, где она останется, куда пойдёт, кем будет в чужом договоре. Но теперь внутри не было прежнего беспомощного страха. Был страх другой — острый, трезвый. И злость.