— До поворота. Ты три недели не выходила за мост.

— Сейчас голосование.

— Поэтому у тебя есть десять минут, когда решение принимают без тебя.

Я села в седло.

За мостом воздух не отличался от воздуха внутри. Я ожидала, что свобода должна иметь другой запах, но пахло сосной, мокрым камнем и дымом из новых труб. Мы доехали до поворота, откуда крепость казалась небольшой черной пряжкой на скале.

— Если выберут управляющего, что будешь делать? — спросил Каэл.

— Открою независимую службу проверки приговоров. Нора предлагает место.

— А если тебя?

— Попрошу сутки на решение.

— Ты хочешь остаться?

— Да. И боюсь, что хочу потому, что не умею жить без чужих дел.

— Тогда установи часы приема.

Я рассмеялась.

— Это весь совет?

— Нет. Еще выходные.

Он стал серьезным.

— Лиора, крепость больше не держит тебя. Если останешься, я не буду ждать у ворот, пока ты однажды разрешишь себе жизнь.

— Что ты предлагаешь?

— Ухаживать за тобой. Открыто. Медленно, если нужно. Приезжать, когда работаю на границе. Звать тебя с собой, когда ты можешь уехать. Спорить не через решетку.

— Мы уже целовались.

— Это не договор.

— К счастью.

— Поэтому спрашиваю. Ты согласна, чтобы я за тобой ухаживал?

Я посмотрела на крепость. Потом на дорогу, которая проходила мимо нее и уходила дальше.

— Согласна. Но у меня будут вопросы к формулировке.

— Я подготовил три экземпляра.

Он достал из сумки сложенный лист. Вверху было написано: «Предложение о взаимном ухаживании». Ниже стояли пункты: никто никому не передает имя, огонь, имущество и право принимать решения; молчание не считается согласием; спор не является основанием исчезать; стороны обязуются иногда ужинать не в тюрьме.

Я дошла до последней строки.

— «Поцелуи согласуются отдельно при каждой смене обстоятельств»?

— Дорен помогал.

— Это заметно.

— Подписывать не обязательно.

Я сложила бумагу и убрала в карман.

— Сначала проверю приложения.

Каэл поцеловал меня только после вопроса.

Когда мы вернулись, совет ждал в зале. Нора передала закрытый лист.

Семь голосов из девяти были за меня. Один — за управляющего. Один бюллетень оставили пустым с припиской: «Посмотрим через год».

— Принимаете должность? — спросила Нора.

Раньше передо мной положили бы приказ и показали строку, запрещающую отказаться. Теперь на столе лежал договор на три года. В конце было напечатано: «Смотрительница вправе расторгнуть его».

Я прочитала каждое слово. Попросила исправить срок уведомления при угрозе жизни сотрудников. Добавила обязательный внешний аудит склада. Меира потребовала закрепить два часа в неделю для обращений без присутствия стражи.

Только после исправлений я подписала.

— Принимаю.

Мара открыла ящик и протянула мне один из семи ключей.

— Рабочий, — сказала она. — Остальные придется просить.

— Так и должно быть.

Я повесила один ключ на пояс. Он не обжег и не потянул меня к двери.

Вечером мы сменили табличку. Под старым названием крепости появилась новая строка, а под ней — часы открытого архива.

Потом я вышла за ворота. Каэл ждал не потому, что не мог уйти, а потому, что мы договорились ужинать в поселке.

Я заперла дверь одним ключом.

И знала, что утром смогу открыть ее с любой стороны.

ЭПИЛОГ. Ключ от открытой двери

Через год после открытого колокола я опоздала на собственную церемонию.

Причина стояла передо мной в приемной, промокшая до белья и очень сердитая.

— Я не заключенная, — повторила женщина.

— Знаю.

— Тогда почему меня не выпускают с территории?

— Потому что мост закрыт грозой. Правило действует для всех, включая смотрительницу и ее гостей.

— У меня телега с тканью!

— Ее отвели под навес.

— А если украдут?

Мара положила на стол расписку.

— Три рулона синего, два зеленого, один с золотой нитью. Охраняет Берт. Если унесет, далеко не убежит.

Женщина прочитала, потребовала добавить пятно на втором синем рулоне и только тогда успокоилась. Она приехала на ярмарку при крепости, а оказалась запертой из-за молнии, ударившей в цепь моста.

Год назад стража просто отобрала бы телегу. Теперь мы сорок минут описывали ткань.

— Каэл ждет в оранжерее, — напомнила Мара.

— Он умеет ждать.

— Шесть лет тренировки не повод проверять навык.

Я посмотрела на часы.

— Двадцать минут.

— Тридцать две.

— Почему не позвала раньше?

— Потому что смотрительница должна сама следить за временем. Но как подруга сообщаю: если через три минуты не уйдешь, отнесу тебя туда в служебном мешке.

Я подписала расписку, оставила заместителю список дел и побежала.

Черная Грань за год изменилась сильнее, чем за предыдущие пятьдесят лет. На первом уровне работал открытый суд. Любой мог присутствовать, если дело не касалось ребенка или защищенного свидетеля. На втором находились архив и школа переписчиков. На третьем — лечебница Эрис Саан. Четвертый и пятый оставались жилыми уровнями для осужденных. Шестой закрыли на ремонт. Седьмой превратили в музей доказательств, хотя Нейр попросил не показывать круглую камеру до конца суда над Палатой.

Мы согласились.

Половина камер пустовала. Двери с них сняли и использовали как столы в мастерских. В остальных жили люди с действующими сроками. У каждого на стене висела копия решения, дата пересмотра и имя защитника. Некоторые двери запирались. Это все еще была тюрьма, а не красивый дом с трудными постояльцами.

Орс Радан оставался здесь. Окно ему починили во вторник, как обещали. Он работал в переплетной мастерской и умудрялся спорить с каждым защитником. Два месяца назад предотвратил нападение одного заключенного на другого, а потом отказался от досрочного пересмотра за заслугу.

— Не хочу, чтобы вы купили у меня правильное поведение, — сказал он.

Мы внесли спасение в характеристику, но дату суда не изменили.

В оранжерее стало тепло без драконьего огня. Горячая вода шла по медным трубам под грядками. Лук, которым мы когда-то гордились, вытеснили помидоры, лекарственные травы и виноградная лоза. Под ней стояли стулья для гостей.

Гостей было больше ста.

Саара представляла кланы в постоянном совете и сидела рядом с королевским мастером щита. Они продолжали спорить о цене каждого договора, но за год ни один дракон не отдал больше согласованной доли огня. Эрис руководила лечебницей и приехала на церемонию в белом халате, потому что забыла переодеться. Тесса училась у нее и в столичной медицинской школе. Каждую неделю она отправляла преподавателям письма с исправлениями к учебнику по отравлениям.

Дорен занял первый ряд и держал на коленях книгу регистрации. Ему объяснили, что наша церемония не судебное действие. Он ответил, что именно поэтому за ней нужен особенно строгий учет.

Мара вошла за мной и закрыла дверь оранжереи.

— Тридцать пять минут, — сообщила она всем.

— Мост, — сказала я.

— Конечно.

Каэл стоял у старого лечебного окна. Решетку сняли, но следы креплений оставили в камне. На нем был темно-серый костюм без военных знаков. Черная чешуя доходила до запястий. Огненное имя вернулось полностью, и он мог принимать драконий облик, когда хотел.

За год он ни разу не использовал его, чтобы войти в крепость без разрешения.

— Я пришла добровольно, — сказала я, подходя.

— Совет проверил?

— Мара готова дать показания.

— Под присягой, — подтвердила она.

Люди засмеялись. Я перестала бояться смеха в помещении, где когда-то обсуждали мои чувства как доказательство преступления.

Церемонию проводила Нора. Она отказалась от королевской формулы союза, по которой имущество жены переходило под общее управление мужа. Драконья формула тоже не подходила: в ней партнеры обменивались частями огненных имен. Мы составили собственную.