Раньше смотритель просто выбрал бы самого громкого специалиста. Мы разложили цифры: сколько воды осталось, сколько можно собрать со снега, сколько уйдет на очистку. Каэл предложил топить снег слабым драконьим огнем через закрытые лечебные окна. Мара возразила, что это использование заключенных.

— Только добровольно и с оплатой как за работу, — сказал он.

— Вы сами вызвались? — спросила я.

— Нет. Мой огонь сейчас слабее свечи.

Трое заключенных согласились. Двое отказались. Никто не потерял пайки. К ночи у нас появилась дополнительная бочка технической воды, а в книге — еще три долга государства.

Мелкое решение не спасало крепость от голода. Зато показывало, можно ли просить силу, не превращая просьбу в приказ.

Тесса принесла из лечебницы карту памяти. У четырнадцати узников были одинаковые провалы: они забывали лица судей, даты допросов и слова обвинителей.

— Порошок стирает не случайное, — сказала Эрис через решетку. — Он размывает воспоминания, связанные с огненным именем. Допрос проводили рядом с сосудом, поэтому исчезают суд и лица.

— Можно восстановить?

— Иногда запахом, предметом, чужим рассказом. Но если имя долго в печи, память сгорает окончательно.

— Сколько времени?

— У каждого по-разному.

Каэл сидел у временной двери и слушал.

— Поэтому Оскар не торопится убивать свидетелей, — сказал он. — Через несколько лет они сами не вспомнят, против кого свидетельствовать.

Внизу загудело Сердце Грани. На карте Тессы одновременно погасли три отметки памяти.

Тюрьма не просто держала драконов.

Она медленно уничтожала показания.

ГЛАВА 9. Мой почерк на чужом приговоре

На девятый день моего смотрительства заключенные потребовали судить меня.

Повод принес Дорен. В тайном архиве он нашел книгу сводок за последние десять лет. На корешке стояли мои инициалы.

Я открыла первую страницу и узнала каждое сокращение.

Дела приходили в Палату толстыми, неудобными, написанными разными руками. Я превращала их в аккуратные таблицы. «Отказ назвать огненное имя» становился «уклонением от регистрации». «Лечил без разрешения» — «содействовал разыскиваемым». «Находился рядом с обвалом» — «участвовал в разрушении военного объекта».

Я не придумывала факты. Я делала их короче.

Оскар добавлял к моим сводкам закрытые приложения, и судьи читали первую страницу раньше свидетельств. Иногда только ее.

— Сколько? — спросила Мара.

— Сто двадцать четыре сводки.

— Все незаконные?

— Не знаю.

Слова оказались тяжелее признания вины. Я не могла спрятаться ни за полное незнание, ни за полную причастность. Требовалось проверить каждую.

— Совет должен увидеть книгу, — сказала я.

Дорен побледнел.

— Если показать сейчас, заключенные решат, что вы приехали уничтожить доказательства.

— Имеют основания.

— Вы потеряете управление.

— Если скрою, не должна им управлять.

Мара закрыла дверь кабинета.

— Я отвечаю за безопасность. Дайте хотя бы подготовить охрану.

— Подготовьте. Но книгу не прячем.

Совет собрался после обеда. Я положила сводки на стол и объяснила, как работала. Не говорила, что была молода, доверяла мужу или не видела приложений. Все это оставалось правдой и одновременно звучало способом уменьшить собственную долю.

— На основании этих страниц судьи подписывали решения, — закончила я. — Я не знала о подменах. Но знала, что мои формулировки делают обвинение жестче, и считала это частью работы.

Тишина длилась несколько секунд.

Потом в решетку полетела миска.

Она ударилась о металл напротив моего лица. Каша стекла на пол.

— Мой брат сидел здесь по вашей бумаге! — крикнула женщина с четвертого уровня.

Стражники подняли оружие.

— Опустить, — приказала я.

— Она напала на смотрителя, — сказал Мара.

— Бросила миску через закрытую решетку. Запишите нарушение порядка, оружие не требуется.

— Вы еще и запишете? — женщина рассмеялась. — Может, покороче, чтобы судье было удобно?

Я вытерла кашу с рукава.

— Как звали брата?

— Дейр Лосс.

Я нашла имя в указателе. Сводку писала четыре года назад. Обвинение: нападение на сотрудника Палаты. В примечании значилось, что Дейр защищал жену во время обыска. Эту часть я не внесла.

— Его дело будет проверено, — сказала я.

— Он умер.

В зале стало тихо.

— Когда?

— Через месяц после суда. Печать сорвала превращение. Он задохнулся.

Проверить его дело все равно было нужно. Освободить — уже нельзя.

— Я внесу имя в список посмертного пересмотра.

— И что он получит?

— Ничего. Вы и его жена сможете потребовать признания незаконного приговора и компенсации. Это меньше, чем он потерял.

— Нам не нужны ваши деньги.

— Тогда откажетесь. Решение остается за вами.

Женщина отвернулась.

Орс Радан потребовал отдать ключи Маре до суда надо мной. Эрис спросила, какой суд имеет право судить архивиста за законную работу. Реван ответил, что законность и есть проблема. Сотрудники спорили, можно ли доверять моим новым сводкам.

Каэл молчал.

— Вы так хотели проверить, читаю ли я документы, — сказала я ему. — Теперь нечего добавить?

— Есть. Но вы хотите, чтобы я защитил вас перед людьми, чьи дела писали.

— Я хочу услышать позицию представителя.

— Тогда позиция такая: книгу копируют в трех экземплярах. Старые дела проверяют не вы одна. Каждое ваше решение подписывает второй архивист и представитель заключенных. Пока нет внешнего суда, вы сохраняете ключи, потому что другой законной смотрительницы нет.

— Очень удобно для вас, — сказал Орс.

— Если она отдаст ключи Маре, назначение не прекратится. Если Оскару — архив исчезнет. Удобного решения нет.

— А суд над ней?

— Сначала определить обвинение.

Он посмотрел на меня.

— Вы готовы отвечать по каждому делу?

— Да.

— Не говорите быстро. Их сто двадцать четыре.

Я представила сто двадцать четыре семьи, свидетеля, даты и исправления. Это были годы работы.

— Готова начать, — исправила я.

Совет принял предложение Каэла с поправками. Дорен и выбранный заключенными Реван становились вторыми проверяющими. Мара хранила одну копию. Любой человек, чье дело касалось моего почерка, мог потребовать моего отвода от итогового заключения.

— Тогда вы не будете решать почти ничего, — заметила Тесса.

— Буду собирать материалы и исполнять решения. Власть не исчезает, если ее проверяют.

— Скажите это Оскару, — посоветовал Берт.

— Он плохо воспринимает новое.

После собрания Дорен показал мне еще одну особенность книги. В сорока трех сводках последние строки были написаны моими буквами, но не моей рукой. Подражатель копировал наклон и расстояние, однако нажимал на перо сильнее. На обороте листов проступали борозды.

— Вы можете доказать подделку? — спросил он.

— Сравним с оригиналами черновиков, если Оскар их не уничтожил.

— Значит, часть вины снимается.

— С части строк. Остальные мои.

— Вы упорно не хотите пользоваться оправданиями.

— Десять лет я пользовалась удобством не спрашивать. Запаса хватило.

Мы пометили поддельные дополнения красной нитью, мои сокращения — черной, подтвержденные факты — белой. К вечеру первые пять дел выглядели как работа сумасшедшей швеи. Зато любой мог увидеть, где заканчивался исходный документ и начиналось обвинение.

Реван принес собственное дело. Мою сводку он прочитал вслух:

— «Допустил разрушение военного моста вследствие намеренного нарушения строительных норм». Я предупреждал, что опоры поставили на старом льду. Палата приказала открыть дорогу до оттепели.

— Предупреждение есть в приложении?

— Было в моем отчете.

В деле отчета не оказалось. Я написала запрос в дорожную службу и передала копию Маре. Если ответ придет, сводка Ревана станет следующим доказательством того, как из ошибки начальства делали преступление исполнителя.