— Неприятно? — переспросила я.

— Да, неприятно. Но не смертельно. В семьях всякое бывает.

Я почувствовала, как внутри меня опять стало тихо. Плохой признак. Когда я злилась, я хотя бы была живая. А когда становилось тихо, появлялось странное желание говорить очень спокойно и очень гадко. Не знаю, может, это у меня внутренний адвокат просыпался. Очень поздно, конечно. Лет на десять бы раньше, цены бы ему не было.

— Что именно бывает в семьях, Татьяна Борисовна? Мужья водят любовниц по ресторанам, пока жены покупают детям колготки?

— Не передергивай.

Они что, где-то проходили курсы? «Как обесценить жену за пять простых фраз». Урок первый: не передергивай. Урок второй: ты на эмоциях. Урок третий: подумай о детях. Урок четвертый: кому ты нужна. Урок пятый: сама виновата.

— Я не передергиваю.

— Передергиваешь. И ведешь себя глупо. Максим мужчина. Успешный, красивый, здоровый мужчина. На таких всегда смотрят женщины.

Я даже не сразу поняла, что ответить.

Серьезно? Вот это сейчас аргумент? На моего мужа смотрят женщины, поэтому он вынужден спать с ними? Бедный Максим. Ходит по городу, а вокруг женщины смотрят, смотрят, смотрят. Как тут устоять? Прямо подвиг, что он вообще домой иногда возвращался.

— И что? — спросила я. — Если на него смотрят, он обязан с ними спать?

— Не груби мне.

— Я просто уточняю логику.

— Логика простая, Алина. Мужчин надо удерживать.

Я фыркнула.

Не специально. Само вышло. Некрасиво, зато честно.

— За ошейник?

— Заинтересованностью. Уходом. Женственностью. Нормальная жена следит за собой, создает дома атмосферу, чтобы мужу хотелось возвращаться.

Я посмотрела на Максима.

Он молчал.

Вот это было хуже всего. Не то, что его мать говорила мерзкие вещи. Я к ней, к сожалению, была готова. За десять лет брака можно привыкнуть ко многому. К фразам вроде «мой сын любит борщ гуще», «ты опять ребенка неправильно одела», «после родов надо взять себя в руки», «женщина должна быть мудрее». Но Максим молчал. Стоял рядом и позволял ей говорить. Более того, он выглядел так, будто она говорит в целом правильные вещи, просто, может, чуть резковато.

И вот это почему-то больно кольнуло.

Опять.

Надо же, сердце, ты еще живое? Удивительно. Я думала, после «из моей квартиры» оно уже собрало вещи и ушло к маме без меня.

— Атмосферу, — повторила я. — Я создавала. У нас всегда был ужин, чистая одежда, дети накормлены, уроки сделаны, в квартире порядок.

— Это быт.

— А что еще надо было? Танец живота у плиты?

Татьяна Борисовна посмотрела на меня так, будто я только что сказала что-то неприличное в церкви.

— Вульгарность тебе не идет.

— Мне сегодня многое не идет. Футболка, например.

— Вот именно, — тут же подхватила она. — Ты посмотри на себя. Алина, ты красивая женщина, была во всяком случае, но что ты с собой сделала? Волосы эти, одежда, лицо вечно уставшее. Мужчина приходит домой и что видит? Уставшую, недовольную жену. Конечно, ему хочется легкости.

Легкости.

Я вспомнила ту женщину у ресторана. Её светлое пальто, укладку, смех. Легкая. Да. Наверное, она не знала, где лежат зимние ботинки Сони, когда у Дани контрольная по математике и сколько стоит стоматолог, если у ребенка внезапно выпала пломба. Конечно, она легкая. Она моего мужа не обслуживала десять лет. Очень полезно для легкости.

— Мне тоже хотелось легкости, — сказала я тихо. — Только кто-то должен был тащить всё остальное.

— Не драматизируй. Тебя никто не заставлял сидеть дома.

Я моргнула.

Вот тут даже Максим чуть заметно напрягся.

— Правда? — спросила я. — А кто говорил, что садик детям не нужен? Кто говорил, что няня — это чужая женщина в доме? Кто говорил, что моя зарплата после декрета будет смешной и проще мне заниматься семьей?

Татьяна Борисовна пожала плечами.

— Ну а что тут неправильного? Максим хорошо зарабатывает. Тебе многие женщины позавидовали бы.

— Пусть забирают.

— Что?

— Пусть забирают такую зависть. С детьми, кастрюлями, зависимостью и правом мужа целовать кого хочет, потому что он устал от моей футболки.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном.

Я устало потерла лоб.

Очень хотелось сесть. Желательно на пол. Желательно прямо тут, в коридоре, и сказать: «Всё, я закончилась, продолжайте без меня». Но нельзя было. Стоит сесть — они решат, что победили. А если я еще и заплачу, Татьяна Борисовна потом будет всем рассказывать, как я билась в истерике, пока они с Максимом пытались спасти семью. Нет уж. На сегодня с меня достаточно унижений. План выполнен и перевыполнен.

— Татьяна Борисовна, я сейчас собираю вещи детям. Утром мы уедем к моей маме.

— Никуда ты не уедешь.

Вот интересно. У них это семейное? Максим уже сказал «не дам развод», теперь свекровь «никуда не уедешь». Может, они вместо «доброе утро» друг другу говорят: «Я тебе запрещаю»? Очень укрепляет родственные связи.

— Уеду.

— Нет. Дети должны быть дома.

— Я их мать.

— А Максим их отец. И, между прочим, он содержит их. И тебя тоже.

Я кивнула.

— Да. Он очень любит это напоминать.

— Потому что это правда.

— Правда в том, что он сам не хотел, чтобы я работала.

— Нормальный мужчина не хочет, чтобы его жена бегала по работам, как ломовая лошадь.

— Зато ненормальный хочет, чтобы она сидела дома, теряла квалификацию, деньги, уверенность и потом слушала, что без него она никто?

Татьяна Борисовна сузила глаза.

— Следи за языком.

— А то что? Вы заберете у меня ужин?

Максим резко шагнул вперед.

— Хватит.

Я посмотрела на него.

— Да. Хватит. Именно это я и пытаюсь сказать уже полчаса.

— Ты сейчас неадекватна, — произнес он.

Вот оно. Новая серия. Неадекватна. В прошлой серии была истеричкой, теперь повысили. Карьерный рост, жаль, не оплачивается.

— Потому что хочу уйти от мужа, который мне изменил?

— Потому что собираешься среди ночи тащить детей неизвестно куда.

— К моей маме. Адрес ты знаешь. Или после десяти лет брака это всё еще неизвестное направление?

— У твоей матери старый дом, — вмешалась свекровь. — Там сырость, тесно, нормальных условий для детей нет.

Сырость. Тесно. Нормальных условий нет.

А здесь, значит, нормальные условия. Просторная квартира, хорошая мебель, новая техника, папа с любовницей и мама, которая по ночам учится не плакать громко. Прямо образцовая среда для развития личности.

— У моей мамы есть любовь, — сказала я. — И уважение. Уже больше, чем здесь.

Татьяна Борисовна усмехнулась.

— Любовью детей не прокормишь.

— А изменой, видимо, можно.

Максим сжал челюсть.

— Алина, ты не понимаешь последствий.

— Понимаю. Я без работы, без своих денег, с двумя детьми, с вещами в сумке и бывшим мужем, который считает измену ошибкой, а меня — проблемой. Последствия я примерно представляю.

— Вот именно. Ты не справишься.

Он сказал это не грубо. Даже почти мягко. И от этого стало особенно мерзко. Потому что это была не вспышка злости. Это было его искреннее убеждение. Он действительно считал, что я не справлюсь. Что я слишком слабая, слишком зависимая, слишком домашняя, слишком привыкшая к его деньгам и его решениям.

И, что самое неприятное, какая-то часть меня тоже так считала.

Маленькая, трусливая часть, которая прямо сейчас сидела внутри, обняв колени, и шептала: «А вдруг правда? А вдруг не справишься? Работа? Какая работа? Ты десять лет дома. Кто тебя возьмет? У тебя двое детей, школа, сад, больничные. Куда ты? Куда?»

Я мысленно велела этой части заткнуться.

Не очень вежливо.

— Справлюсь, — сказала я.

Голос вышел тихий. Не героический. Не киношный. Но мой.

— На что ты будешь жить? — спросила свекровь. — На алименты? Ты думаешь, это много? Или пойдешь полы мыть? С твоим-то образованием. Позорище.

Я дернулась.