«Вы зря думаете, что победили. У меня есть запись, где вы угрожаете беременной женщине. Завтра я передам ее Максиму для суда».

Запись.

Где я угрожаю беременной женщине.

Прекрасно.

То есть я, оказывается, не мать, которая защищала детей от взрослой женщины, пришедшей к их дому с подарками и фразами про новую семью. Я — опасная агрессивная особь в маминой кофте, нападающая на беременных у калитки. Очень свежий образ. Надо будет добавить к резюме: стрессоустойчива, владею Excel на уровне «не умереть», угрожаю беременным женщинам исключительно в рамках защиты зайца.

Я зашла в дом и закрыла дверь.

Мама сразу посмотрела на мое лицо.

— Что еще?

Вот даже не «что случилось». Уже «что еще». Мы вышли на новый уровень семейного восприятия катастроф. Раньше на плохие новости реагировали паникой, теперь — усталой готовностью ставить чайник.

Я протянула ей телефон.

Мама прочитала.

Потом медленно сняла очки, потерла переносицу и сказала:

— Ну, она хотя бы грамотная. Это уже что-то.

— Мам.

— Что мам? Я ищу плюсы, как могу. Минусов вокруг толпа, им и без меня хорошо.

Я села на табурет и закрыла лицо руками.

Запись.

Конечно, у нее запись. Она же пришла не просто поговорить. Она пришла воевать. Мягким голосом, светлым пальто, подарочным пакетом и включенным телефоном в кармане. А я стояла у калитки и говорила, что вызову полицию, юриста, опеку, пожарных и соседку Лидию Павловну с бигуди. Вот спасибо, Алина. Очень юридически выверенная речь. Прямо подарок для противной стороны. Особенно если вырезать начало, где она лезет к моим детям, и оставить только «я вызову кого угодно».

— Я идиотка, — сказала я.

— Нет.

— Мам, я реально сказала, что вызову полицию, опеку, пожарных и соседку.

— И что?

— Это можно подать как угрозу.

— А можно как план мероприятий.

Я опустила руки и посмотрела на нее.

Мама была серьезна. Почти. В уголках губ пряталось что-то опасно похожее на улыбку.

— Ты сейчас шутишь?

— А что мне делать? Лечь рядом с тобой на пол и сказать: да, дочь, всё пропало, беременная грамотная нас переиграла? Нет. Будем думать.

Думать.

Я уже так устала думать, что мозг в ответ на это слово тихо сжался в комок и сделал вид, что его нет дома. Но мама была права. Лечь на пол можно потом. Желательно после суда. Сейчас надо думать.

Я написала Елене Павловне.

Потом еще до ее ответа сделала скриншот сообщения Кристины и отправила в нашу папку. Да, в ту самую. «Развод, чтоб вас» уже стала похожа на цифровой подвал, куда я складывала всех монстров, вместо того чтобы давать им бегать по голове.

Ответ юриста пришел через семь минут.

«Не отвечайте. Сохраните сообщение. Вы записывали разговор?»

Я посмотрела на маму.

— Мы записывали?

— Я включала запись, когда она подошла. Потом Соня вышла, я побежала к ней… — Мама нахмурилась. — Должен быть кусок. Сейчас посмотрю.

Я замерла.

Кусок.

Господи, пусть будет кусок. Пусть там будет хоть что-то, где слышно, что Кристина пришла сама, что я не кидалась на нее с лопатой, что речь шла о детях, подарках и том, что она не должна подходить к школе и дому. Хотя, конечно, если там слышно только меня на фразе про пожарных, будет очень символично. Вся моя жизнь сейчас была как плохо обрезанная запись: со стороны виден только момент, где я уже сорвалась, а до этого никто не слышит, сколько раз меня ударили.

Мама копалась в телефоне.

Я сидела напротив и чувствовала, как внутри снова нарастает паника. Противная такая, липкая. Уже знакомая. Она поднималась снизу, сжимала горло, лезла в грудь и шептала: вот видишь, не справишься. Они богаче, умнее, наглее, у них юристы, записи, квартира, деньги, отец детей, беременность, новая семья. А у тебя что? Старый дом, мама, работа на испытательном и способность в стрессовой ситуации угрожать вызвать соседку Лидию Павловну.

Хотя Лидия Павловна, кстати, была бы сильным аргументом. Но суд вряд ли оценит.

— Нашла, — сказала мама.

Я подняла голову.

— Включай.

Запись пошла с шума улицы, скрипа калитки, моего голоса: «Никаких подарков моим детям от вас». Потом голос Кристины — мягкий, спокойный: «Я хотела помочь». Потом мой: «Кристина, вы являетесь причиной, по которой моя пятилетняя дочь спрашивает, будет ли тетя жить в нашей квартире». Потом пауза. Потом ее: «Он говорил, что у вас давно всё плохо».

Я слушала и снова переживала этот разговор.

Только теперь со стороны.

И знаете, со стороны я звучала не как опасная женщина. Усталая — да. Злая — да. На грани — да. Но не сумасшедшая. Не агрессивная. Мать, которую довели, но которая всё еще пытается говорить словами.

Потом запись дернулась. Послышался голос Сони: «Мам, это тетя». Шорох, шаги, мамино сбивчивое дыхание, потому что она, видимо, пошла к внучке. Потом мой голос уже дальше, хуже слышно: «Без моего разрешения вы не подходите. Не пишете им. Не передаете подарки. Не ждете у школы, у сада, у дома». И затем та самая фраза, но целиком: «И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете».

Мама остановила запись.

— Ну, пожарные, конечно, лишние.

— Спасибо.

— Но контекст есть.

Я выдохнула так резко, что чуть не закашлялась.

Контекст есть.

Как мало человеку надо для счастья. Не деньги, не новая жизнь, не отдых. Просто чтобы твоя фраза про пожарных была записана с предыдущими словами, а не вырезана как угроза беременной женщине. Маленькая юридическая радость.

Я отправила запись Елене Павловне.

Ответ пришел быстро:

«Хорошо. Это не угроза, а предупреждение о защите границ детей. Если она передаст обрезанную запись, будем требовать полную и указывать на манипуляцию. Не отвечайте ей».

Я прочитала это вслух.

Мама кивнула.

— Видишь? Пожарные выжили.

— Мам, я сейчас начну смеяться и уже не остановлюсь.

— Тогда пей чай.

— Чай не помогает от суда.

— Зато помогает от желания кого-нибудь ударить.

Я выпила чай.

Потом всё-таки легла.

И почти уснула.

Почти.

Потому что в полночь телефон снова завибрировал. Я вздрогнула, схватила его, уже готовая увидеть Максима, Кристину, Татьяну Борисовну или, не знаю, официальное письмо от зайца о моральном ущербе.

Но это был Даня.

Из соседней комнаты.

Со старого телефона, где вроде бы не было интернета, но был доступ к сообщениям по вайфаю, потому что мой сын, как выяснилось, был не только философом, но и техническим диверсантом.

«Мам, ты спишь?»

Я встала и пошла к нему.

Он лежал на кровати, телефон спрятал под одеяло, но свет экрана, конечно, выдавал его с головой. Дети вообще думают, что если накрыть гаджет одеялом, взрослые ничего не заметят. Это мило. Особенно когда одеяло светится как портал в другой мир.

— Не сплю, — сказала я. — А ты почему?

Он вздохнул.

— Думаю.

— О чем?

— Если суд спросит, я могу сказать, что хочу с тобой?

Я села рядом.

— Можешь.

— А если папе будет больно?

Вот оно.

Даже после всего Даня думал, больно ли будет папе. Дети удивительные. Их взрослые режут своими решениями, а они еще переживают, не поранятся ли взрослые о края.

— Папе может быть больно, — сказала я осторожно. — Но ты не обязан выбирать так, чтобы взрослым было удобно. Ты можешь говорить правду.

— А правда не обидит?

— Иногда обидит. Но ложь потом болит сильнее.

Он подумал.

— Ты из-за этого уходишь? Потому что папа врал?

Я погладила его по волосам.

— В том числе.

— А если он перестанет?

Я закрыла глаза.

Вот такие вопросы страшнее всех исков. Потому что ребенок всё еще ищет вариант, где семья снова собирается как конструктор. Даже если половина деталей сломана, а кто-то притащил в коробку детали от другого набора.