— Максим Андреевич, — продолжил Власов. — Все дальнейшие сообщения в адрес компании, касающиеся личной жизни Алины Викторовны, будут переданы юристам. Ваше сегодняшнее письмо уже сохранено. Если вы продолжите попытки дискредитировать ее как сотрудника или распространять недоказанные обвинения, компания будет реагировать официально.

— Вы мне угрожаете?

— Я уведомляю.

— Смешно.

— Нет.

Опять одно слово.

И снова ударило точнее длинной речи.

Максим выдохнул в трубку.

Я знала этот выдох. Он означал, что он злится, но пока не решил, куда ударить.

— Вы влезаете туда, куда не стоит, Кирилл Сергеевич.

— Вы сами пришли на мою территорию. Сначала физически, потом письменно.

— Территория? — усмехнулся Максим. — Алина теперь тоже ваша территория?

У меня вспыхнули щеки.

Господи.

Да что же он делает.

Власов медленно поднял на меня глаза. Не с осуждением. Не с жалостью. Просто проверил, держусь ли. Я держалась. Плохо, но держалась.

— Осторожнее, — сказал он в трубку.

Голос стал тише.

И вот от этой тишины мне вдруг стало не по себе. Не за себя. За Максима. Потому что Власов не повышал голос, не оскорблял, не раздражался. Но в кабинете словно стало меньше воздуха.

— Вы сейчас оскорбляете не меня, — продолжил он. — Вы оскорбляете женщину, которая является матерью ваших детей. Подумайте, насколько это поможет вам в суде.

Максим молчал.

Я тоже.

Суд.

Вот оно. Слово, которое Максима остановило лучше любых моральных аргументов. Не уважение к бывшей жене, не память о семье, не стыд. Суд. Запись. Доказательства. Репутация. Значит, будем говорить на том языке, который он понимает. Печально, но эффективно.

— Алина рядом? — спросил Максим после паузы.

Я напряглась.

— Да, — ответил Власов.

— Прекрасно. Значит, она слушает, как вы защищаете ее. Очень трогательно.

— Она слушает разговор, который касается письма о ней.

— Алина, — сказал Максим уже громче, явно обращаясь ко мне. — Ты понимаешь, что делаешь?

Я молчала.

Кирилл Сергеевич смотрел на меня.

Не подсказывал. Не говорил за меня. Ждал.

И вдруг я поняла, что могу не отвечать.

Серьезно.

Просто могу.

Мне не обязательно вступать в каждую ловушку, которую Максим ставит прямо в разговоре. Он зовет — я не обязана идти. Он провоцирует — я не обязана реагировать. Он требует объяснений — я не обязана отдавать ему кусок себя, чтобы он снова попробовал его смять.

— Алина? — повторил Максим.

Я взяла воздух.

— Я понимаю, что буду сохранять это письмо для юриста, — сказала я.

Тихо.

Но сказала.

На другом конце трубки стало очень тихо.

— Ты пожалеешь, — произнес Максим.

— Это уже угроза? — спросил Власов.

Пауза.

— Это предупреждение.

— Тогда оно тоже зафиксировано. На этом разговор окончен. По вопросам работы Алины Викторовны вы больше не обращаетесь. По вопросам детей — через ее юриста или письменно ей, в корректной форме. Всего доброго.

Он отключился.

Просто.

Без ожидания ответа. Без «может, еще обсудим». Без привычного для меня зависания в чужом недовольстве.

Я сидела в кресле и смотрела на телефон на столе.

В кабинете было тихо.

Очень.

Только где-то за дверью работал офис. Люди ходили, разговаривали, печатали, пили кофе, жили обычной деловой жизнью. А у меня внутри что-то медленно, со скрипом, как старая дверца шкафа, открывалось. Не радость. Не спокойствие. Скорее понимание: оказывается, с Максимом можно вот так. Не оправдываться часами. Не убеждать. Не просить понять. Поставить границу. Зафиксировать. Отключиться.

Фантастика.

Прямо новый вид магии.

— Дышите, Кравцова, — сказал Власов.

Я послушно вдохнула.

Потом выдохнула.

— Я дышу.

— Плохо.

— Как умею.

— Научитесь лучше.

Я почти рассмеялась, но смех получился каким-то мокрым. Глаза, предательницы, снова решили включиться без разрешения. Я отвернулась к окну, потому что плакать в кабинете начальника после того, как он только что отбил письмо мужа, было уже перебором. Моя гордость и так лежала где-то между креслом и столом, не надо было еще топтаться по ней слезами.

— Простите, — сказала я.

— За что?

— За всё это.

— Вы не писали письмо.

— Но это из-за меня.

— Нет.

Я повернулась.

Власов смотрел на меня спокойно. Очень спокойно. Иногда я уже начинала подозревать, что у него внутри не нервная система, а сейф. Тяжелый, надежный, с кодовым замком. В моем сейфе сейчас кто-то бегал, кричал и разбрасывал документы.

— Это из-за человека, который не умеет проигрывать контроль, — сказал он. — Не путайте.

Я сглотнула.

— Вы так легко раскладываете.

— Нет. Просто со стороны виднее.

— Со стороны я выгляжу ужасно?

Он чуть прищурился.

— Со стороны вы выглядите как человек, который пытается работать, пока его жизнь поджигают с разных сторон.

Я не выдержала.

Улыбнулась.

— Звучит почти как должностная характеристика.

— Не вписывайте в резюме.

— Жаль. Опыт большой.

Он взял со стола папку с моей таблицей и снова открыл.

Вот так.

Разговор с Максимом закончился — работа продолжилась. И почему-то это было правильно. Не грубо. Не равнодушно. Наоборот. Мир не должен был крутиться вокруг Максима. Даже если Максим очень старался встать посередине и размахивать иском.

— Таблица приемлемая, — сказал Власов. — Но блок с клиентами по югу надо перепроверить. Там две ошибки в датах.

Я моргнула.

— Вы уже нашли?

— Да.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Ничего. Просто вы, кажется, можете найти ошибку даже в чужом молчании.

Он поднял взгляд.

На секунду.

И уголок его губ снова дрогнул.

Опасно. Очень опасно. Надо было срочно смотреть на таблицу, а не на его губы. Таблица безопаснее. Даже Excel безопаснее. Хотя кто бы мог подумать, что я когда-нибудь выберу Excel как способ самосохранения от мужчины.

— Исправите до обеда, — сказал он.

— Да.

— Потом заберете справку у Марины. И напишете заявление в школу и сад.

Я кивнула.

— Я успею.

— Не героизируйте.

— Что?

— Вы сейчас опять попытаетесь успеть всё, умереть по дороге и извиниться за труп.

Я открыла рот.

Закрыла.

Вообще-то возразить было нечем. План примерно таким и был. Только труп я рассчитывала отложить до выходных.

— Что предлагаете?

— Сегодня уходите в четыре. Официально — по семейным обстоятельствам. Завтра отработаете недостающие часы удаленно вечером, если дети позволят.

Я уставилась на него.

— Так можно?

— Я руководитель. Если я сказал, можно, значит, можно.

— Но испытательный срок…

— Испытательный срок проверяет работу, а не способность бросить детей в кризис.

Вот опять.

Ребенок важнее таблицы. Испытательный срок не про бросить детей. Простые фразы. Нормальные. Но они почему-то били в мои старые синяки так, что хотелось то плакать, то смеяться, то спросить, где таких людей выращивают и почему мне десять лет попадались другие сорта.

— Спасибо, — сказала я. — И да, я знаю.

— Сегодня лимит благодарностей повышен, — сухо ответил он.

Я все-таки засмеялась.

Тихо.

Но по-настоящему.

Потом забрала папку и вышла из кабинета, чувствуя себя не победителем, нет. До победы там было как до отпуска на море — теоретически возможно, практически денег нет. Но я хотя бы уже не была женщиной, которую можно безнаказанно обмазать письмом и ждать, что она сама уволится от стыда.

Светлана встретила меня взглядом поверх монитора.

— Живая?

— Удивительно, но да.

— Он звонил?

— Звонил.

— Муж выжил?

— Физически — да.

— Жаль.

Я посмотрела на нее.

Светлана невозмутимо открыла таблицу.

— Что? Я человек мирный, но некоторые мужчины портят статистику.