У меня, кстати, получилось почти всё. Ноги стали ватными, голос исчез, мозг на секунду просто выключился и показал заставку: «Алина Викторовна, система перегружена, попробуйте перезагрузить жизнь позже».

— Мам? — тихо спросил Даня.

Я резко закрыла конверт.

Поздно.

Он уже увидел. Не всё, конечно. Но достаточно. Дети вообще читают не только буквы. Они читают лицо. А лицо у меня в этот момент, подозреваю, было как у человека, которому только что сообщили, что дом горит, но тушить будут после согласования с юристом.

— Всё нормально, — сказала я.

Фраза была плохая. Очень. Потому что ничего нормального в том, что у калитки стоит мужчина с папкой и вручает мне иск от моего мужа, не было. Но иногда рот выдает стандартные фразы раньше, чем мозг успевает их отредактировать. «Всё нормально», «не бойся», «я справлюсь». Три кита материнской лжи.

Даня посмотрел на конверт.

— Папа хочет, чтобы мы жили с ним?

Я перевела взгляд на мужчину в сером пальто. Тот стоял спокойно, профессионально, как человек, который за день вручает чужие катастрофы десятками и давно научился не смотреть людям в глаза слишком долго. Папка в руке, ровное лицо, машина у ворот. Ничего личного. Просто доставка боли под подпись.

— Вы всё передали? — спросила я.

— Да. Здесь копия искового заявления и приложений. Распишитесь, пожалуйста, в получении.

Расписаться.

Конечно. Очень хочется. Прямо сейчас возьму ручку и красиво подтвержу, что получила попытку отобрать у меня детей. Может, еще сердечко поставить? Или подпись с завитушкой, как в старых документах, чтобы Максим оценил женственность?

Я расписалась.

Почерк был кривой. Рука дрожала. Мужчина забрал свой экземпляр, кивнул и ушел к машине. Я смотрела ему вслед, пока черный автомобиль не отъехал от ворот.

Даня стоял рядом.

С мороженым в руке.

Шоколадный рожок уже начал таять и капал ему на пальцы, но он даже не замечал. Семейные обстоятельства, кажется, окончательно испортили ребенку удовольствие от мороженого в марте. Вот за это Максима надо было судить отдельно. За испорченное детское мороженое. И за всё остальное, конечно. Но мороженое тоже в список.

— Мам, — повторил Даня. — Он правда хочет нас забрать?

Я присела перед ним прямо у калитки. На холодную землю, между прочим. Зеленая юбка наверняка теперь собрала пыль, но в данный момент меня это волновало примерно так же, как судьба подарочного пакета Кристины. То есть никак.

— Он подал документы в суд, — сказала я осторожно. — Но это не значит, что кто-то сейчас придет и заберет тебя или Соню. Понимаешь? Суд — это долго. Там взрослые будут разговаривать, показывать документы, объяснять.

— А если суд решит, что мы будем с папой?

У меня внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Вот он. Самый страшный вопрос. Тот, который я сама боялась произнести даже мысленно. А Даня сказал. Просто. Потому что детям не нужна юридическая осторожность. Им нужна правда, желательно такая, которая не убьет на месте.

— Я буду делать всё, чтобы вы жили со мной, — сказала я. — Всё, что можно. Юрист поможет. Бабушка поможет. Я работаю. Я не отдам вас просто так.

— А папа говорит, что у него квартира лучше.

Я замерла.

— Когда говорит?

Даня отвел взгляд.

— В сообщениях. Раньше. Он писал, что у нас дома своя комната, компьютер, игрушки. А у бабушки старый дом.

Я медленно вдохнула.

Так. Хорошо. Прекрасно. Значит, он уже не просто «тайком заберет», а аккуратно рекламирует детям квадратные метры. Чудесный отец. Следующим сообщением, наверное, пришлет сравнительную таблицу: у мамы — пироги, заяц и развод; у папы — квартира, компьютер и беременная Кристина в комплекте. Выбирай, сынок, не ошибись.

— Даня, дом — это не только стены и компьютер.

— Я знаю.

— У бабушки старый дом, да. Но там ты в безопасности.

Он кивнул.

— Я хочу с тобой.

Я обняла его.

Не у школьной калитки, не быстро, не с оглядкой на репутацию. Просто обняла. И он не отстранился. Стоял, прижавшись ко мне, с мороженым в одной руке и моим рукавом в другой. Восемь лет. Мой большой мальчик. Такой большой, что уже задает вопросы про суд. И такой маленький, что шоколад течет по пальцам, а он боится, что папа сделает его «старым ребенком».

— Тогда мы будем бороться, — сказала я.

— Ты же устала.

Я закрыла глаза.

— Очень. Но это неважно.

— Важно.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что если ты совсем устанешь, кто будет сражаться?

Господи.

Восьмилетний стратег. В пиджаке школьной формы, с шоколадной рукой и глазами, в которых было слишком много взрослого.

— Тогда ты будешь следить, чтобы я ела и спала, — сказала я.

— И мороженое?

— И мороженое.

— Тогда ты тоже купишь.

— Сейчас?

— У тебя семейные обстоятельства.

Ну вот. Аргумент универсальный. Можно открывать семейное кафе: «Семейные обстоятельства». В меню — мороженое в марте, пироги от бабушки, чай от нервов и суп, который надо есть, потому что мать в разводе, но желудок ни в чем не виноват.

Мы зашли в дом с конвертом, мороженым и ощущением, что на пороге к нам прилип еще один слой беды. Мама вышла из кухни, увидела мое лицо, потом конверт, потом Даню. Ничего не спросила. Просто сказала:

— Руки мыть. Потом за стол.

— Бабушка, там суд, — сказал Даня.

Мама моргнула.

Потом посмотрела на меня.

Я молча протянула ей документы.

Она взяла. Прочитала первую страницу. Лицо ее стало таким, что я даже немного пожалела бумагу. Если бы документы могли гореть от взгляда, иск Максима сейчас превратился бы в аккуратную кучку пепла прямо на коврике.

— Понятно, — сказала мама.

— Что понятно?

— Что суп сегодня будет с мясом. Всем нужны силы.

И ушла на кухню.

Вот за это я ее любила. У других людей в жизни кризис — они плачут, паникуют, ищут виноватых. Моя мама усиливает суп. Вообще, если бы государство управлялось моей мамой, у нас на любую чрезвычайную ситуацию был бы регламент: кипятить воду, варить бульон, фиксировать угрозы, детям компот.

После обеда Даня ушел в комнату к Соне. Сначала они спорили из-за зайца, потом притихли. Я подозревала, что Даня рассказывает ей всё своими словами. Очень хотелось вмешаться, отредактировать, смягчить, убрать слово «суд» и заменить на что-нибудь детское. Например, «взрослые будут разговаривать». Но я не пошла. Потому что Даня имел право говорить с сестрой. А Соня — слышать не только мою осторожную версию, но и его страх. Они дети одной семьи. Разбитой, да. Но одной.

Мы с мамой разложили документы на кухонном столе.

Толстая пачка.

Иск. Приложения. Характеристика Максима с работы. Выписка о доходах. Документы на квартиру. Фотографии детской комнаты в нашей квартире. Школьные грамоты Дани, которые он, видимо, тоже приложил, как доказательство отцовской пригодности. Очень мило. Ребенок получал грамоту за чтение, а отец теперь использовал ее в суде как строительный материал для отъема этого ребенка у матери.

— Сволочь, — сказала мама.

Я подняла на нее глаза.

— Мам.

— Что мам? Я очень мягко.

И правда. Учитывая содержание документов, это было почти ласково.

Я читала дальше.

«Ответчица самовольно покинула место постоянного проживания несовершеннолетних детей в ночное время…»

«Ответчица препятствует общению отца с детьми…»

«Ответчица не имеет стабильного дохода…»

«Проживает с детьми в доме матери, условия которого требуют проверки…»

«Находится в эмоционально нестабильном состоянии в связи с конфликтом между супругами…»

Я остановилась.

Эмоционально нестабильное состояние.

Ну да. Женщина, которой изменили, которой угрожали, к детям которой приходила беременная любовница мужа, почему-то не светится внутренним дзеном. Подозрительно. Надо забрать детей и отдать стабильному отцу, который за два дня успел привезти юриста к калитке, написать сыну про тайком, привести любовницу в школу и подать иск.