Я сделала шаг к кабинету Власова и в этот момент дверь открылась сама.

Он вышел с папкой в руке, в темном пиджаке, с телефоном у уха. Говорил коротко, жестко, по делу. Увидел меня. Остановился. Взгляд скользнул по лицу, по телефону в моей руке, по сумке, которую я уже зачем-то схватила.

— Перезвоню, — сказал он в трубку и отключился.

Нет, ну прекрасно. Я еще и его звонок оборвала. Сегодня, видимо, день профессиональных достижений.

— Что случилось?

Очень плохая у него привычка задавать этот вопрос так, что ответ «ничего» даже не успевает родиться. Сразу понимает, что его убьют еще в младенчестве.

— Мне нужно в школу. К сыну. Максим пришел туда… не один. Они требуют забрать Даню.

Лицо у него не изменилось. Но взгляд стал тем самым. Темнее. Собраннее.

— Кто с ним?

Я помолчала.

— Кристина.

Он понял сразу.

Конечно, понял. После вчерашней сцены у калитки не понять было сложно. Власов посмотрел на часы.

— Езжайте.

— Я доделаю таблицу вечером. Или утром раньше. Я понимаю, что это рабочее время, и я…

— Кравцова.

Я замолчала.

— Езжайте.

— Но…

— Ребенок важнее таблицы. Таблицу мне через два часа доделает Светлана, если понадобится. Ваш сын сам себя из школы не заберет.

Вот из-за таких фраз у меня почему-то снова защипало глаза. Да что ж такое. Мужчина не сказал ничего романтичного, не спас меня от дракона, не подарил букет и не признался, что с первой сводки понял, какая я необыкновенная. Он просто сказал, что ребенок важнее таблицы. А меня почти накрыло. Видимо, когда десять лет слышишь «ты же дома сидишь», любая нормальная человеческая логика кажется роскошью.

— Спасибо.

— Вы снова благодарите.

— Да, но сейчас заслуженно.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Вызову вам машину.

— Не надо, я на метро быстрее.

— Вы сейчас не в состоянии выбирать маршрут.

Я хотела возразить, но в голове действительно была каша. Школа, Даня, Максим, Кристина, учительница, директор, заявление. В метро я могла случайно уехать в другой конец города, выйти, понять это и заплакать возле автомата с жетонами. Хотя жетонов давно нет. Даже плакать по старинке не получится.

— Хорошо, — сказала я.

— И включите запись, когда приедете.

— Да.

— Не спорьте одна с ними в коридоре. Говорите при учителе или директоре.

— Да.

— И не отдавайте ребенка.

Я подняла на него глаза.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

Это «хорошо» было коротким. Но от него внутри словно поставили подпорку. Маленькую, временную, но важную. Я не одна. Нет, он не мой спасатель. Не мой мужчина. Не моя опора в личной жизни. Но в этот момент он был взрослым человеком рядом, который не сомневался, что я имею право защищать ребенка. И этого уже хватало, чтобы сделать вдох.

Водитель довез меня до школы за двадцать семь минут.

Я считала каждую.

На четырнадцатой минуте позвонила маме. Она сказала, что уже выходит, но от ее дома ехать дольше. На шестнадцатой я написала Елене Павловне. Она ответила почти сразу: «Записывайте. Не кричите. Не отдавайте. Если давят — просите администрацию вызвать полицию или вызывайте сами». На двадцатой я открыла чат с Максимом и увидела новые сообщения.

«Не устраивай сцену. Я просто хочу поговорить с сыном».

«Кристина приехала извиниться».

«Ты сама делаешь детям хуже».

Я закрыла чат.

Нет. Сегодня я не буду читать это как приговор. Это не приговор. Это доказательства. Спасибо, Максим. Продолжай. Для суда у нас уже почти литературный сборник.

У школы я выскочила из машины так быстро, что водитель даже не успел сказать «до свидания». На крыльце стояли две мамы из класса Дани. Обе посмотрели на меня с тем самым выражением, которое обычно бывает у людей, которые уже знают, что случилось, но делают вид, что просто случайно изучают погоду. Отлично. Школьная версия Лидии Павловны уже активировалась. К вечеру в родительском чате, наверное, появится загадочное: «Девочки, кто знает, что у Беловых?» А потом кто-нибудь обязательно напишет: «Не будем обсуждать чужую личную жизнь», и обсуждение станет в три раза активнее.

Я вошла внутрь.

Охранник узнал меня, кивнул и сразу сказал:

— Они у директора.

Вот как.

Уже у директора.

Прекрасно. Не хватало только акта, комиссии и школьного психолога. Хотя психолог, может, как раз был бы кстати. Всем. Особенно мне. Желательно с капельницей.

Кабинет директора находился на втором этаже. Пока я поднималась, пальцы сами включили запись на телефоне. Я сунула его в карман жакета экраном внутрь. Сердце стучало так громко, что я боялась: запись потом будет состоять из моего пульса и редких слов «не отдам».

У двери кабинета стояла Ольга Михайловна.

Маленькая, аккуратная, всегда спокойная учительница Дани, которая на собраниях говорила о дисциплине так мягко, что даже самые буйные родители начинали чувствовать себя воспитанными людьми. Сейчас она выглядела бледной и злой. Да, именно злой. И это меня немного успокоило. Если Ольга Михайловна злится, значит, я не сумасшедшая. Значит, ситуация правда ненормальная.

— Алина Викторовна, — она шагнула ко мне. — Даня у меня в кабинете. С ним все в порядке. Он испугался, но сейчас сидит, пьет чай.

— Спасибо. Господи, спасибо. Они его видели?

— Кристину — да. К сожалению. Она подошла первой.

У меня в груди что-то сжалось.

— Что сказала?

Ольга Михайловна поджала губы.

— Что хочет познакомиться, потому что скоро им всем придется общаться. Даня сразу ушел ко мне.

Я закрыла глаза.

Кристина, видимо, решила бить рекорды. Вчера — Соня у калитки. Сегодня — Даня в школе. Завтра, наверное, придет на родительское собрание с презентацией «Новая женщина вашего папы: адаптация детей за пять шагов».

— Где они?

— У директора. Максим Андреевич требует, чтобы ему дали забрать сына. Директор попросила дождаться вас.

— Хорошо.

Хорошо. Да ничего не хорошо. Но сейчас это слово было как кнопка «продолжить», когда игра зависла, а ты все равно жмешь.

Я вошла в кабинет.

И сразу увидела их.

Максим стоял у окна. В темном костюме, с каменным лицом и телефоном в руке. Кристина сидела на стуле, очень ровная, бледная, в том же светлом пальто. Руки сложены на коленях, подарочного пакета нет. Слава богу. Если бы она принесла подарочный пакет еще и в школу, я бы, кажется, перешла на язык, не рекомендованный для образовательных учреждений.

Директор, Наталья Петровна, сидела за столом. Женщина лет пятидесяти, строгая, с очками на цепочке и лицом человека, который за двадцать лет в школе видел всё: драки, родительские скандалы, поддельные справки, слезы из-за контрольных, потерянные сменки и пап, внезапно вспоминающих о правах после развода. Она посмотрела на меня устало, но без осуждения.

— Алина Викторовна, проходите.

Максим повернулся.

— Наконец-то.

Я остановилась у двери.

— Где Даня?

— В кабинете Ольги Михайловны, — ответила директор. — Он под присмотром.

— Я хочу его увидеть.

— Сначала поговорим, — сказал Максим.

Я медленно повернула к нему голову.

— Нет. Сначала я увижу сына.

— Он в порядке.

— После того как ты пришел сюда с Кристиной? Сомневаюсь.

Кристина дернулась.

— Я не хотела его пугать.

Я посмотрела на нее.

И вот знаете, есть люди, которые очень часто не хотят, но как-то всё равно делают. Не хотела разрушать семью. Не хотела пугать Соню. Не хотела пугать Даню. Не хотела войны. Может, в какой-то момент стоит не анализировать свои желания, а просто прекратить ходить к чужим детям?

— Но испугали, — сказала я.

Максим шагнул вперед.

— Не разговаривай с ней таким тоном.

О.

Вот оно.

Перед директором, в школе, после того как его беременная любовница подошла к нашему сыну, он защищает ее тон. Не сына. Не меня. Не ситуацию. Тон.