Максим увидел меня первым.

У него на лице что-то мелькнуло. Облегчение? Раздражение? Собственническое «ну наконец-то»? Не знаю. Раньше я бы стала угадывать. Теперь решила, что у меня нет на это ни времени, ни зарплаты.

— Алина, — сказал он.

— Максим.

Я встала по другую сторону калитки. Между нами были железные прутья, облупившаяся зеленая краска и всё, что случилось за последние сутки. Хорошая калитка. Никогда её так не ценила.

Татьяна Борисовна сразу окинула меня взглядом. Сегодня я была в тех же джинсах, в свитере, который когда-то был белым, а теперь имел оттенок «мать двоих детей после ночи без сна», и с волосами, собранными в хвост. На лице косметики не было, под глазами жили две небольшие трагедии. В общем, свекровь получила от меня идеальный материал для внутреннего доклада: «Невестка окончательно распустилась».

— Посмотри на себя, — сказала она.

— Смотрела утром. Не понравилось, но пережила.

Мужчина в костюме слегка поднял бровь. Татьяна Борисовна поджала губы. Максим раздраженно выдохнул. Прекрасно. Небольшая разминка прошла успешно.

— Мы хотим увидеть Соню, — сказал Максим.

— Она сейчас с бабушкой. Ей страшно.

— Из-за тебя.

Вот как быстро. Даже не размялся, сразу в любимое.

— Из-за того, что вчера она видела тебя с другой женщиной.

— Не надо это повторять при всех.

— А делать при всех можно было?

Он дернул челюстью.

Юрист в костюме кашлянул.

— Давайте без взаимных обвинений. Я Андрей Сергеевич, представитель Максима Андреевича. Насколько я понимаю, вы вчера самовольно покинули место проживания с несовершеннолетними детьми в ночное время, не согласовав это с отцом.

Я посмотрела на него.

Вот интересно, у таких людей специальный курс есть? «Как сказать мерзость языком документов». Не «ушла от мужа после измены», а «самовольно покинула место проживания». Не «увезла детей к бабушке, потому что дома был скандал», а «не согласовала с отцом». Прямо магия. Было насилие, стало делопроизводство.

— Андрей Сергеевич, — сказала я и даже сама удивилась, как ровно вышло. — Насколько я понимаю, я являюсь матерью детей. Вчера дети стали свидетелями измены отца. После этого дома произошел конфликт, в ходе которого Максим Андреевич и его мать давили на меня, оскорбляли и угрожали. Я увезла детей к своей матери, где они спали, ели блины и находятся в безопасности.

Татьяна Борисовна фыркнула.

— Блины как аргумент. Очень серьезно.

— После вашей фразы «с двумя детьми кому ты нужна» блины звучат куда убедительнее.

Она резко побледнела.

Максим посмотрел на мать.

Ага. Значит, не всё она ему пересказала. Или пересказала, но не в таких формулировках. У Татьяны Борисовны, как и у сына, правда тоже была с ножницами. Видимо, семейная реликвия.

— Мама так сказала? — тихо спросил Максим.

— Ой, не начинай, — отмахнулась свекровь. — Я говорила в общем. Чтобы она понимала последствия.

— Я поняла, — сказала я. — Спасибо. Последствия оказались полезнее брака.

Максим перевел взгляд на меня.

— Ты сейчас хочешь выставить нас монстрами.

— Нет. Вы сами справляетесь.

Андрей Сергеевич опять кашлянул. Видимо, у человека в костюме начиналась аллергия на живую речь.

— Алина Викторовна, — сказал он. — Давайте конструктивно. Максим Андреевич предлагает сейчас забрать Соню на несколько часов, чтобы ребенок успокоился и провел время с отцом. Вечером он привезет ее обратно.

У меня внутри всё обмерло.

Вот оно.

Не просто увидеть. Забрать. На несколько часов. Ребенка, который вчера видела его с любовницей, ночью уехала из дома, утром ела яблоко у бабушки и вообще в пять лет еще верит, что пирожки решают большую часть проблем.

— Нет.

Максим напрягся.

— Что нет?

— Ты можешь увидеть Соню здесь. При мне или при моей маме. Увозить ее сегодня ты не будешь.

— Ты запрещаешь мне общаться с дочерью?

— Нет. Я запрещаю тебе увозить испуганного ребенка через двенадцать часов после того, как её мир развалился.

— Не драматизируй.

Я почти улыбнулась.

— Вот это слово у вас, конечно, семейное. Надо на гербе написать.

— Алина, — сказал он угрожающе.

Я достала телефон и включила камеру.

Руки дрожали, да. Но камера включилась. Уже хорошо. В кадр попали Максим, Татьяна Борисовна, Андрей Сергеевич и наша облупленная калитка, которая сегодня явно работала не просто калиткой, а границей государства.

— Я записываю, — сообщила я. — Чтобы потом не было недопонимания. Максим приехал к дому моей матери с представителем и требует увезти Соню. Я не запрещаю ему увидеть ребенка, но отказываюсь отдавать дочь без моего присутствия, потому что вчера она стала свидетелем его измены и находится в стрессе.

— Вы не имеете права снимать, — резко сказал Андрей Сергеевич.

— Я на территории дома своей матери. Вы стоите у калитки и требуете моего ребенка. Кажется, я имею право хотя бы на память.

— Алина, выключи телефон, — сказал Максим.

— Нет.

Опять это слово. Как же оно мне начинало нравиться.

Во дворе хлопнула дверь.

На крыльцо вышла мама. За ее спиной, держась за косяк, стояла Соня. В розовой кофте, с растрепанными волосами и яблоком в руке. Маленькая. Сонная. Растерянная.

— Папа? — сказала она тихо.

Максим сразу изменился лицом. Смягчился. Даже улыбнулся. И у меня сердце болезненно дернулось, потому что вот это было правдой тоже. Он любит детей. По-своему. Неправильно, эгоистично, с кучей слепых зон, но любит. И от этого всё сложнее. Был бы он просто чудовищем, можно было бы ненавидеть без примесей. А так приходилось отделять отца от мужа, боль детей от своей боли, и хотелось выть от этой взрослой сложности.

— Привет, принцесса, — сказал Максим. — Иди ко мне.

Соня сделала шаг.

Я напряглась.

Мама положила руку ей на плечо. Не удерживая силой, просто напоминая, что она рядом.

— Папа, — Соня посмотрела на него, потом на меня. — Ты опять заберешь нас домой?

Татьяна Борисовна быстро сказала:

— Конечно, солнышко. Дома лучше. Тут бабушкин старый дом, а у вас своя комната, игрушки…

— Мама тоже поедет?

Тишина.

Вот дети умеют. Один вопрос — и все взрослые планы лежат на земле, дергают ножкой.

Максим посмотрел на меня.

— Мама пока побудет у бабушки, — сказал он.

Соня нахмурилась.

— Тогда я не хочу.

Свекровь открыла рот.

Я почти физически почувствовала, как она сейчас скажет что-нибудь очень полезное, вроде «не капризничай» или «мама тебя настраивает». Но Максим поднял руку, останавливая мать.

— Соня, я просто хочу с тобой поговорить.

Дочь спряталась за маму.

— Я не хочу без мамы.

У меня защипало глаза.

Не сейчас. Только не сейчас. Не сметь реветь перед Андреем Сергеевичем, он потом занесет это в папку: «Мать эмоциональна, склонна к слезам возле калиток».

— Хорошо, — сказал Максим после паузы. — Я не буду тебя забирать. Можно я просто зайду?

Я уже открыла рот, чтобы сказать нет, но мама неожиданно ответила первой:

— Во двор. На десять минут. Без Татьяны Борисовны и без юриста.

Свекровь возмущенно вскинулась.

— Что значит без меня?

— То и значит, — сказала мама. — Ребенку и так хватает впечатлений.

Андрей Сергеевич посмотрел на Максима. Максим — на Соню. Потом на меня. И, видимо, понял, что если начнет давить дальше, видео получится совсем некрасивым.

— Хорошо, — сказал он.

Я открыла калитку.

Только Максиму.

Он вошел во двор, и я тут же снова закрыла калитку перед Татьяной Борисовной. Не хлопнула. Очень хотелось, но не хлопнула. Я взрослая, спокойная, конструктивная женщина. Просто женщина, которая мысленно захлопнула бы эту калитку раз десять и каждый раз с разной интонацией.

Максим подошел к Соне, присел перед ней. Она не бросилась к нему. Не обняла. Просто стояла, вцепившись в мамину кофту, и смотрела.