На Суре, у отчего дома,

Гремел беспощадный бой.

Шёл хан Ахмат с дикой ордою,

С огнём и кровавой бедой.

Но Русь не согнулась от страха.

В кольчугах стояли полки,

За нивы родные и хаты,

За тихие плёсы реки.

И лёд почернел телами,

И вражий рассеялся стан.

А русские… с тихою славою,

Вернулись к родным очагам.

— Вот и я, — взъерошив волосы Анфисы, — вернулся домой.

— НУ ТЫ ДАЁШЬ! — с удивлением воскликнул Ярослав. — Как красиво завернул! Это надо непременно записать!

— Потом, — сказал я. — Не будем мёрзнуть, пойдём в дом.

— Да-да, — подхватила Ольга, ведя нас всех дом.

Мы прошли внутрь. Я снял шубу, отдал холопу и обернулся к Андрею Фёдоровичу.

— Семёну бы комнату выделить, — сказал я. — И дружинников куда-нибудь пристроить.

— Не волнуйся, — махнул тесть. — Всё решим, иди уже к дочке. Она тебя, поверь, заждалась.

Я кивнул и быстро поднялся на второй этаж.

Остановился перед дверью и тихонько постучал.

Почти сразу дверь приоткрылась.

Нува посмотрела на меня и на её лице появилась улыбка. Она молча открыла дверь, пропуская меня внутрь. А сама выскользнула наружу.

Алёна, немного ссутулившись, сидела на кровати спиной ко мне. По тому, как она держала руки и как наклонила голову, я всё понял. Она кормила Анюту.

— Кто стучался? — не оборачиваясь, спросила она.

— Я, наверное, — сказал я.

Она повернулась, резко и с облегчением выдохнула. Положила сверток с ребёнком на середину кровати и осторожно встала, поправляя платье одной рукой, подошла ко мне. Я же стоял на месте и любовался своей красивейшей женой на свете.

— Привет, — сказала она.

— Ну, привет, — сказав это я крепко обнял её. Она прижалась лбом к моему плечу и ещё раз выдохнула.

— Как я за тебя переживала.

— А я за тебя, — произнёс в свою очередь я. Потом поцеловал её и, понимая, что мы не одни, сам же прервал поцелуй.

— Дай хоть поддержать свою дочь, — с любовью сказал я.

Алёна засмеялась тихо. Обернулась, взяла с кровати свёрток и передала мне.

Я принял его.

Аня спала.

У неё было круглое личико с едва обозначенными скулами, кожа ещё розоватая, чуть морщинистая на лбу… Она забавно хмурилась во сне, как будто её что-то не устраивало. Крошечный нос с чуть вздёрнутым кончиком. Губы сложены в трубочку и слегка двигаются… сосёт что-то во сне, чего там нет.

Вдруг она открыла глаза.

— «Голубые, — отметил я, — мои глаза».

— А-ааа-ааа-а, — на автомате начал укачивать я дочку. И она моргнула, слегка поморщилась, зачмокала, снова закрыла глаза.

— Голубые, — сказал я.

— Угу, — ответила Алёна, вставая рядом.

Я помнил, что у большинства детей глаза в первые месяцы меняются, окончательный цвет устанавливается позже. Но сейчас они были голубые. Такие же, как у меня. И это было… странно. Приятно и немного нелепо одновременно…

— «Надо же, — подумал я, — в прошлой жизни у меня не было ни одного ребёнка, а тут мне всего двадцать лет и уже две девочки».

Головка с тонким светлым пушком лежала в сгибе моего локтя, и я придерживал её, как надо, машинально, не думая.

— Инес говорит она голосистая, — сказала Алёна.

— Это в тебя, — сказал я.

Алёна покосилась на меня, негромко хмыкнув, но смолчала. Было видно, что еле сдержалась.

Я постоял ещё немного, глядя на дочь. Аня снова открыла глаза и снова закрыла, решив, что смотреть тут особо не на что. И, судя по всему, уснула окончательно. Тогда Алёна взяла её у меня из рук и аккуратно положила на кровать после чего накрыла её лёгким одеялом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Роды как прошли вообще?

Она чуть улыбнулась.

— Хорошо. Инес справилась.

— Это я вижу. А ты как?

— Я тоже справилась. — Она помолчала. — Хотя первые несколько часов… — и замолчала опять.

— Что такое?

Алёна поправила шаль, слегка отвела взгляд.

— Помнишь, ты рассказывал, что если поперечное предлежание, то надо разворачивать руками. Что это очень больно, но иначе нельзя.

— Помню.

— Вот и случилось именно это. Утром ещё всё было нормально, но потом наша дочь решила показать свой нрав. Инес выправляла долго и было не очень приятно.

— «Не очень приятно», — мысленно повторил я… понимая, что стоит за этими тремя словами.

— После того, как Инес выправила, Аня почти сразу появилась на свет, — добавила Алёна. — Так что всё обошлось.

— Она молодец, — сказал я.

— Ты её хорошо учил. Это ты молодец, — провела по щеке ладонью Алёна, и снова прижалась ко мне.

— Я тоже скучал, — сказал я, — но я голодный, как волк, и, если не хочешь быть съеденной… — схватил я её за талию и прижал к себе.

— Эм, Дима, — отстранилась Алёна, когда моя рука легла ей на попу. — Я… я пока не могу. Мне там…

— Знаю, глупая, — усмехнулся я. — Но это никак не умаляет моего желания. Подождём немного…

Алёна усмехнулась.

— Помоешься в бане и, кто знает… Может, вечером чем-нибудь вознагражу героя Сурской битвы.

— Звучит заманчиво, — сказал я, и в этот момент мой живот издал утробный звук. Алёна усмехнулась, и мы позвали Нуву. Она стояла у двери, словно знала, что вскоре понадобится нам.

— Побудь с Анютой, — сказала Алена, — а мы ненадолго вниз.

— Да, госпожа, — кивнула Нува, и мы с Алёной вышли.

А внизу уже пахло едой и было шумнее, чем я ожидал. Столы успели накрыть пока я ходил к Алёне, и Андрей Фёдорович уже стоял у окна с кубком в здоровой руке и говорил что-то тихо Ольге. Ярослав тоже был тут. Он стоял рядом с Софьей. Она уже была на седьмом месяце и начала округляться. Я поздоровался с ней. Потом заметил стоявшую чуть позади них Марию Борисовну.

Она тоже увидела нас. Улыбнулась и сказала.

— Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич, с рождением дочери. Она чудесна. Так же, как и вы оба.

— Благодарю тебя, Великая княгиня, — ответил я и поклонился.

Алёна рядом чуть склонила голову. И вскоре мы расселись за столом.

Хозяином дома, разумеется, был Андрей Фёдорович, и я ожидал, что он поднимет первый кубок, к тому же он любил это дело и умел. Но Мария Борисовна встала первой.

За столом тут же стало тихо.

Она помолчала, обвела всех серьёзным взглядом.

— Две недели назад на берегу Суры стояло пятьдесят тысяч. — Она чуть повернула кубок в пальцах. — Много людей трудились, чтобы это войско там стояло, а не где-то ещё. Но есть один человек, без которого войска не было бы вовсе, — она посмотрела на меня. — Пушки, которые сотрясали лёд. Порох, которого хватило до последнего залпа. Гранаты, которые останавливали конницу. Всё это появилось в Курмыше, а не в Москве. Всё это сделал один боярин, которому не хватило ни лет, ни родовитости, зато хватило ума и, я полагаю, упрямства. — Ярослав негромко фыркнул. Речь даже по мне была слишком напыщенной. Но я принимал слова Марии Борисовны как должное. — Ахмат шёл не просто на Русь. Он шёл сломить нас и подчинить своей власти. — Она сделала паузу. — Но он не дошёл, и ныне его войско рассеялось, тогда как сам он погиб на льду. И то, что это произошло… — сделала она паузу, — это заслуга людей за этим столом.

Я думал, что уже всё, и предпринял попытку подняться, чтобы ударить кубками, но быстро понял, что поторопился.

— И есть ещё одна вещь, — продолжила она. — Николай Чудотворец, это не просто имя в святцах. Это защитник воинов, путников, всех, кто в беде. Его день, это день, когда просят о защите и получают её. И в этот самый день, пока наши люди держали берег Суры, Господь дал воеводе Строганову дочь (прим.: письмо пришло с запозданием). — Она посмотрела на меня. — Это знак… знак того, что наш путь правильный. Что дело, которое мы делаем, угодно Богу, и что Он видит это дело и благословляет его. — Она ещё раз посмотрела на всех за столом. Встретилась со мной взглядом и слегка кивнула мне. — За Дмитрия Григорьевича Строганова, — сказала Мария Борисовна. — За его дочь Анну. И за то, чтобы русская земля рожала таких детей ещё долго.