— Что такое? — спросила Ольга и обе повитухи подошли поближе.

— Поперечное предлежание, — сказала Инес.

— Бывает, — тут же сказала одна из повитух. — Господь управит, само перевернётся.

— Само не перевернётся, — тут же сказала Инес. — Уже не успеет, нам надо повернуть.

Повитуха, которую звали Аксинья, внимательно посмотрела на Инес.

— Как это… повернуть?

— Руками.

Наступила тишина.

— Это же… — прислонив ладонь ко рту, начала говорить Ольга.

— Больно, — покачала головой Инес. — Но иначе нельзя.

Олена, которая всё это время жалась у двери с полотенцем в руках и пыталась делать вид, что она незаметна, шагнула было к кровати, и Инна мотнула головой, не глядя на неё.

— Иди к Нуве. Сиди с детьми. На такое тебе смотреть ни к чему.

— Но я могла бы… — попыталась возразить Олена.

— Иди.

Что-то в голосе Инны не оставляло пространства для возражений. Олена постояла секунду и вышла.

Инна велела Аксинье принести горячей воды и чистых тряпиц, а сама отодвинула вторую повитуху, которая всё ещё шептала что-то над тряпицей, и наклонилась к Алёне.

— Слушай меня. Будет больно. Сильнее, чем сейчас, но надо повернуть ребёночка.

— Хуже некуда, — сказала Алёна сквозь зубы. И как раз в этот момент пошла схватка, и она судорожно выдохнула, вцепившись в край простыни.

— Амммм… — закусила она простыню.

— Некуда, — согласилась Инес. — Но ты должна не напрягаться. Лежать мягко. Понимаешь?

— Понимаю, — покрывшись потом сказала Алёна.

Ольга встала на колени у изголовья и взяла дочь за руку, стараясь поддержать. Перед тем как начать, Инна дала Алене немного конопляного взвара и, подождав пару минут, начала работать.

Она медленно, насколько могла развернула ребёночка внутри другого живого существа. Алёна почти не кричала. Она сжимала материнскую руку и смотрела в потолок, и тихий протяжный звук вырывался из горла только тогда, когда боль становилась совсем невыносимой.

Аксинья стояла рядом, молчала и смотрела. В какой-то момент Инна повернулась к ней.

— Придерживай здесь, — сказала ей Инес, и показала куда.

Аксинья придержала без слов.

Прошло, наверное, с четверть часа… или больше. Время в такие моменты тянется и одновременно пропадает.

Когда дитя наконец сдвинулось и легло правильно… головкой вниз, Алёна всхлипнула и закрыла глаза.

— Всё, — сказала Инес. — Теперь дальше само.

Аксинья выдохнула. Ольга прижала руку дочери к губам.

И дальше, правда, пошло всё быстрее. Схватки участились, сделались короче, и Инна командовала Алене.

— Давай, ну давай же! — будто уговаривала кого-то несговорчивого.

Когда дитя появилось на свет, на миг наступила тишина, как вдруг раздался прекрасный крик.

Девочка кричала с таким негодованием, будто мир уже с первой секунды сделал ей что-то недопустимое. Инна приняла её, завернула в подогретое полотно, сделала что нужно. Потом подошла к Алёне и положила ей на грудь.

Алёна некоторое время молчала и смотрела на дочь. А потом тихо сказала.

— Аня.

— Красивое имя, — сказала Ольга.

Инна тем временем молча убирала инструменты. Она не подавала вида, но внутри она сильно переживала. Боялась как за подругу, так и боялась подвести Дмитрия, который ей доверил самое главное.

Ольга после Алёны взяла девочку и заплакала.

— Боже, какая же хорошенькая, — сказала Ольга.

Инна завязала сумку, вылила воду и вымыла руки.

— Спи, — сказала она Алёне, забирая Ольгу вместе с девочкой и двумя повитухами из комнаты.

— А когда её кормить? — тут же спросила Алена.

— Скоро, — ответила Инес. — Но не волнуйся, ты этот момент никак не пропустишь.

Алёна усмехнулась и с уставшей улыбкой на лице закрыла глаза.

Инна вышла в коридор и зашла в детскую комнату, в которой сидели Нува, Олена и дети.

— Как всё прошло? — тут же спросила Нува.

— Всё хорошо, — ответила Инес. — У Дмитрия родилась девочка.

— Девочка? — удивилась Нува.

— Ты что, не рада?

— У Дмитрия сильный дух, — серьёзным тоном сказала Нува. — Должен был родиться мальчик.

— Видимо, Бог решил иначе, — сказала Олена.

— Нет, — покачала головой Нува. — Бог не может влиять на такие вещи. Если только…

— Если только что? — спросила Инес.

— Ничего, — ответила Нува. И её лицо стало таким хмурым, что очень не понравилось всем находящимся в помещении. Разумеется, Инна хотела узнать, что именно выдумала в своей голове Нува. Однако услышала за дверью, что кто-то зовёт её.

Но когда Нува, прикрыв глаза, сказала:

— Господин обрадуется, — Инна выкинула плохие мысли из головы. Подумав, что ей просто показалось.

Через несколько дней я, по согласованию с Марией Борисовной, созвал военный совет.

И когда все расселились сказал, что пора всем по домам.

— А раненые? — с хитрым прищуром спросил Ощера.

Хороший вопрос, нечего сказать. Я и сам примерно час до совета прикидывал, что с этим делать.

— Раненых разместим в Курмыше, — сказал я. — Мои лекари займутся. Как окрепнут, отправятся домой. Кормить, поить и лечить, соответственно, всё за мой счёт.

Ощера помолчал немного, кивнул. И больше возражений не последовало.

Грамоту с распределением трофеев зачитывала сама Мария Борисовна. Она встала, развернула заготовленный лист, прочитала.

И выходило, что себе она оставила десятую часть. Остальное пошло по числу приведённых воинов, у кого больше голов, тому больше добра.

Честно говоря, я ждал спора. Здесь же сидели люди, которые привыкли торговаться за каждый хвост кобылы. Когда дошло до моей доли, Мария Борисовна сказала, что мне тоже десятая часть. Так сказать, с учётом того, что курмышане стояли на острие и истратили весь порох до последней крупицы.

— «Вот и хорошо», — подумал я и отказываться даже мысли не возникло.Десятая часть от сорока тысяч перебитых татар, это было немало. Доспехи, кони, обоз, котлы, меха. Не богатство великое, но точно обделённым себя не считал.

А уже утром лагерь начал сворачиваться.

Это был не быстрый процесс. Снять тысячи шатров по щелчку пальцев не получится. Это часов шесть шума, суеты, ругани и двух сотен мелких недоразумений, каждое из которых требует чьего-то внимания.

Я объезжал лагерь с раннего утра. Воины разбирали шатры, одни держали полотнища, другие вытаскивал колья. Сворачивали в рулоны, увязывали верёвкой, кидали на телеги. Лошадей запрягали тут же, пока одни разбирали, другие уже тащили хомуты, подтягивали постромки.

Раза три я проехал мимо одного и того же десятника, который орал на холопов, чтобы полотнище не волокли по снегу. Холопы кивали и продолжали волочь… Ведь это было не своё, а значит не жалко.

Раненых грузили отдельно. Фёдор и Матвей к тому времени прошлись по всем нестабильным, к слову, их осталось немало. Их укладывали на сани, укрывали мехами и шкурами так плотно, что торчали только лица.

К полудню большая часть лагеря стояла пустыми пятнами примятого снега. Там, где ещё вчера кипела жизнь, торчали только ошмётки верёвок и одинокий котёл, который кто-то забыл и теперь тащился обратно за ним через всё поле, ругаясь себе под нос.

Суру покидали одной колонной.

А ближе к вечеру, когда мы остановились на ночлег, прибыл гонец из Нижнего Новгорода.

Гонец, увидев меня, соскочил с лошади и сунул мне свиток. Он буквально светился радостью. И ещё до того, как я развернул, понял, что он принёс добрые вести.

«Любимый муж, спешу тебя обрадовать. Ты стал отцом. 19 декабря у нас родилась дочь, которую, как мы и договаривались, назвала Аней. С нами всё хорошо. Целую, ждём нашего героя домой!»

Я стоял и смотрел в листок секунд пять, может десять. Потом сложил, убрал за пазуху.

— «Дочь, — попытался осознать я этот факт. — Аня…»

Григорий оказался рядом раньше, чем я успел открыть рот. Посмотрел на моё лицо, сощурился.