В предплечье у него сидел обломок стрелы. Наконечник не вышел с обратной стороны, и это было одновременно хорошей новостью и плохой. Хорошей, потому что не пробило навылет. Плохой, потому что тащить придётся обратно.

— Садись, — тяжело вздохнув сказал я.

Он сел на кошму, правой рукой аккуратно уложил левую на колено. Стрела качнулась, и тесть поморщился, но промолчал.

Я срезал рукав кафтана выше раны, потом рубаху. Стрела вошла косо, под углом — скорее всего, на излёте, когда конь или сам Андрей Фёдорович двигался. Пощупал вдоль древка… тесть шипел сквозь зубы, но руку не дёргал.

— Больно? — спросил я.

— А что, незаметно? — огрызнулся он.

— Незаметно, — спокойным тоном ответил я, и немного подольстил: — Терпишь хорошо.

Он хмыкнул, после чего я налил конопляного взвара, протянул ему.

— Пей.

— Это что?

— Это чтобы тебе было менее интересно, что я делаю с твоей рукой.

Он выпил и поставил рядом, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Горькое.

— Есть такое дело. Зато действенное.

Взяв нож, который я обработал хлебным вином, начал медленно расширять канал вокруг древка. Вот тут хирургия из моей прошлой жизни и хирургия средневековья расходились в одном важном месте! НЕЛЬЗЯ спешить, НЕЛЬЗЯ дёргать, НЕЛЬЗЯ рассчитывать на то, что «само пойдёт». К счастью, наконечник оказался простой, ромбовидный и без зазубрин.

Я работал минут десять. Расширил канал достаточно, чтобы можно было подцепить наконечник щипцами, не разрывая мышцы дальше.

— Держи руку вот так, — я перехватил предплечье, уложил под нужным углом. — И не убирай.

— Угу.

Щипцы я подвёл вдоль канала и медленно нащупал наконечник. Зафиксировал. Выдохнул сам, потому что дальше нужно было тянуть плавно и не останавливаться… потому как остановишься посередине, и мышцы сожмутся вокруг металла.

— Сейчас будет неприятно.

— Было бы странно, если б нет, — попытался Андрей Федорович изобразить нечто похожее на улыбку.

И я потянул, Бледный не закричал. Выдал что-то короткое и непечатное сквозь стиснутые зубы…

— Б… как же больно! — и одновременно с этими словами стрела вышла. Кровь пошла сразу, и я прижал холстину.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — усмехнулся он. Осмотрев рану, порадовался, что она чистая, никаких обломков наконечника, никаких лоскутов ткани, которые затаскивает внутрь. Промыл солевым раствором, при этом тесть снова зашипел, а потом ещё раз. Кровь к тому времени поутихла. Четыре шва на мышцу, пять на кожу. Узлы завязал без спешки. Забинтовал плотно.

— Руку береги, — сделал я косынку ему через шею.

— И чего мне с этим так и ходить? — спросил он.

— Поверх шубу надевай и всё. — Я сделал паузу, поправляя косынку. — Будешь её носить, и в Нижний Новгород вернёшься так, будто бы раны и не было вовсе.

Он посмотрел на забинтованную руку, подвигал пальцами.

— Спасибо, Дима.

— Пожалуйста, Андрей Федорович, — сказал я, после чего он кивнул и вышел. Я проводил его взглядом.

Честно, уже была мысль уйти отдохнуть и, сделав пару глотков вина, я мысленно уже укладывался спать. Но моим планам было не суждено сбыться. Потому что внесли на носилках Холмского, про которого я просто забыл… Столько всего произошло, что его ранение отошло на второй план.

— Ты как? — опередил меня с вопросом Холмский.

— Вообще-то это я у тебя должен спрашивать, — фыркнул я, осматривая рану.

Стрела вошла в плечо. Причём не самым удачным образом. Наконечник сидел высоко, у самого края лопаточной впадины. Я несколько секунд смотрел на это, прежде чем приступить. С одной стороны, не в лёгкое, не в крупный сосуд. С другой, как я уже сказал, место неудобное, мышц много, да и угол скверный.

Дал ему взвар, который он, не морщась, выпил. Подождал, пролил всё вокруг раны хлебным вином, расширил канал, подвёл щипцы, потянул.

— Готово? — спросил он.

— Почти. Зашить ещё.

— Так шей.

Получилось в общей сложности восемь швов. Рана закрылась хорошо. Перебинтовал плечо плотно, зафиксировал руку.

Я остался стоять посреди шатра. Пока резал и шил, все крики, всхлипывания… всё это отошло на второй план. Однако, когда вынесли Холмского и я прошёлся по длинному коридору, состоящему из трёх шатров, понял, что уходить отсюда ещё рано. И пока руки держались, я могу помочь другим.

Матвей и Фёдор работали, один у другого конца шатра, второй рядом. В шатрах были другие лекари, но Матвей и Федор оставляли им только лёгких.

Я вышел на улицу, чтобы оценить фронт работы.

Там было около двадцати человек. Лежали, сидели, кто-то держал соседа. Дружинники с носилками стояли в стороне, не зная, куда пристроиться.

— Слушайте меня, — негромко сказал я. — Кто может идти сам и держать голову, встаньте справа. Кто без сознания, кладите вот сюда, отдельно. Кто кричит от боли в животе — туда, к той сосне.

Последнее я сказал ровно. Без извинений… потому что там будут складывать тех, кому помочь мы были не в силах.

Один из дружинников, что держал живот двумя руками, посмотрел на меня. Он всё понял. По глазам понял. Мы встретились с ним взглядами и, когда я подошёл к нему, молча покачал головой. Кишечник был пробит… запах дал это точно понять.

Да, я бы мог потратить час, вскрыть, промыть, зашить и, скорее всего, всё равно потерять его к вечеру. А пока я буду возиться с ним, умрёт кто-то, кого мог спасти за двадцать минут. Это не жестокость, это такая математика.

Я велел отнести его в сторону и дать конопляного взвара, много, крепкого. Чтобы не мучился. Больше ничего я для него сделать не мог. Он промолчал. Это было тяжелее, чем если бы он закричал.

Если выживет, и я найду силы, то попробую кого-нибудь из тех, кто лежал у сосны спасти. Но пока что я собирался работать над количеством спасённых.

После этого я повернулся к двум дружинникам, показал на лежащего рядом воина. У него было разрублено плечо. Судя по всему, сабля прошла по диагонали, задела лопатку, мышцы разошлись до кости. Я уже провёл осмотр: кость цела, крупный сосуд не задет, просто мясо и много крови.

— Заносите его, — сказал я.

Промыл хлебным вином. Он дёрнулся, да так, что я чуть его глаза не лишил. Сам чуть на скальпель не налетел. Вышел, позвал воинов, и те, пока я шил, крепко его держали. Восемь швов на мышцы, шесть на кожу. Руки работали сами. Я уже почти не думал о том, что делаю… просто отсчитывал стежки, проверял натяжение, завязывал узлы.

— Следующий.

И вот следующий был хуже.

Ногу ему раздробило. Не срубило, а именно раздробило, конское копыто или что-то тяжёлое сверху. Голень ниже колена смотрела не туда. Кожа держала, но кость вышла в двух местах, мышцы уже начали синеть.

Я пощупал. Перелом был открытый, да ещё и раздробленный. Восстановить это здесь невозможно.

— Матвей, — позвал я. — Поможешь мне. Отрезать будем выше колена, на три пальца.

Матвей кивнул и пошёл за инструментами. Я не стал парня мучить, налил эфир и положил на лицо.

Я работал быстро. Жгут выше разреза, кожный лоскут заранее с запасом, чтобы было чем закрыть. Пила по кости… это всегда звучит одинаково плохо, сколько раз ни слышишь. Пилил Федор после чего я показывал своему ученику как правильно закрывать культю. Потом наложил швы и замотал плотно.

Был ещё один, которого я потерял.

Воин с раной в грудь… копьё прошло сбоку, между рёбрами. На входе рана небольшая, я уже видел такое, думал, что прошло по касательной, может, лёгкое только краем задело. Я вскрыл, посмотрел. Кровь шла изнутри и лёгкое было задето плотнее, чем казалось.

Тем не менее я начал работать.

Минут через десять его дыхание изменилось. Я почувствовал это по тому, как изменилось сопротивление под руками. Прижал пальцы к шее. Пульс ещё был, но слабый.

— Держись, — прошипел я, хотя говорить было уже некому.

Он умер на кошме, пока я зашивал. Просто перестал дышать… выдохнул и не вдохнул. Я ещё несколько секунд стоял с иглой в руках, смотрел на него.