Один, второй. Воин рядом со мной вскрикнул и отлетел… я не видел, что его зацепило копьём. И когда он упал я подхватил его копьё. А следом рядом со мной упал ещё один. Шлем слетел и, вскрикнув, он упал со стрелой, торчащей из глаза.

Не смотря на потери, мы держались.

Я бил. Не думал, а просто бил.

— Держать! — закричал я, когда копьё, что с сжимал, не пробило конский нагрудник, а скользнуло в сторону. Конь на скаку влетел в меня, и я не успел отскочить. Меня откинуло на пару метров и, пока я поднимался, татарского всадника кто-то стащил с лошади и добил кинжалом, ударив под забрало.

Вернувшись, я ударил копьём пешего противника. Попал в плечо, и татарин тут же развернулся и побежал со склона. Будто его цель была получить рану и сбежать. Следующим противником снова был всадник. Он отклонил копьё саблей, но благодаря тому, что он потерял разгон, когда его конь споткнулся о валяющиеся тела, я со всей дури зарядил коню по морде щитом. Животина шарахнулась, а всадник, потеряв равновесие, вывалился из седла и покатился вниз по холму.

— Вжих, — просвистела тетива за спиной.

— «О, Семён рядом», — подумал я.

А потом случилось что-то странное. Татары начали останавливаться.

Не все сразу, а по одному, по двое. Задние сдерживали коней. Передние оглядывались. Я поймал взгляд одного из вражеских командиров, он смотрел не на нас, а перевел взгляд на реку.

На Суре творился кошмар, только уже не наш. Засадные полки прошли сквозь татарский строй и теперь работали в глубине, разбивая всё, что успело перестроиться. Там мелькали наши знамёна. Далеко, но их было видно.

Татарин рядом что-то крикнул своим воинам, и они стали отступать. Сначала медленно, потом быстрее. Смотрели через плечо на реку и отступали.

Мы же просто стояли и смотрели, как они уходят. Сил… их просто не было.

— Кажется, живы, — сказал я.

— Ага, — произнёс Семен. И в его «ага», как и в моём тоне, было совсем немаленькое удивление. В какой-то момент я уже думал, что мы все здесь поляжем.

Опустив копье, я сбросил щит, направился к Богдану. Он лежал около второй пушки, прижимая рану на руке.

— Дай гляну, — сказал я.

Вот только оказалась, что Богдан получил рану не на руке… он потерял большой и указательный пальцы правой руки. И это фактически ставило крест на его службе.

Вдруг он показал мне пальцы, протягивая их в другой руке.

— Дмитрий, скажи, что их приделать можно, — с надеждой сказал он.

— Прости, Богдан, но нет. — Увидев рядом нескольких курмышских воинов, я приказал перевязать Богдану руку. Сам же похлопал своего сотника по плечу, попытался подбодрить его.

— Не переживай, что-нибудь придумай. Без дела точно не останешься.

В этот момент ко мне подошёл Семен и подал чьего-то коня. Я быстро забрался в седло повернулся к Ратмиру, сказал ему.

— Организуй помощь раненным. Татар, что сильно ранены, добивай. — Я сделал паузу. — В общем, ты сам знаешь, что надо делать.

Он открыл рот, чтобы, как мне показалось, возразить.

— Выполнять молча, — сказал я, и он закрыл рот.

Вокруг же уже вовсю кипел другой бой. Совсем другой.

Татары на берегу не атаковали. Они прикрывались, оглядывались, пятились. И в этом пятящемся враге что-то сломалось. По крайней мере мне хотелось в это верить.

Я видел старшего и младшего Бледных. Они пробивались вперёд плечом к плечу, тесть орал что-то своим воинам, Ярослав просто рубил.

Тверской получил стрелу в плечо.

Видел момент, как он дёрнулся и рука поехала вниз. Его тут же закрыли щитами со всех сторон. Но он не ушёл. Я видел, как он правой рукой показывает куда-то в сторону и орёт на своих.

— «Ну, хоть что-то он может делать нормально», — подумал я.

Мы начали выбивать врага с берега, оттесняя их к Суре, и полки, которые ещё пару минут назад пятились от холма, шли вперёд.

И вот тут заиграл горн. Татары, что и так отступали к берегу, дёрнулись разом, как по команде. Хотя кому я вру… по команде и было. Стали разворачиваться и организованно, плечом к плечу, отступать назад.

Я смотрел и понимал, что это делает Ахмат. Пытается собрать всё, что осталось, в один кулак. Фактически это был его последний шанс переломить ход сражения. Всё-таки численное преимущество было за ним.

— Где Лёва? — спросил я у Семёна.

— Его зацепило, — скривившись ответил он.

— Сильно?

— Нет. Копьё кольчугу пробило, по боку прошло.

— Как только закончится, — сказал я, — сам посмотрю.

— Хорошо. Спасибо.

Семён помолчал секунду. Потом покосился на свой колчан, и я тоже посмотрел. Он был пустым.

Он ничего не сказал. Просто спрыгнул с коня, прошёл к ближайшему татарину, лежавшему лицом в снег, снял колчан. Подошёл ко второму. Проверил стрелы, поморщился, отложил. Взял третий. После чего приторочил оба к седлу и снова запрыгнул на коня.

— Смотри, — тут же сказал Семен.

Я обернулся туда, куда он показывал. И увидел знамёна Рюриковичей. Алый фон, золото, яркое даже сквозь дым. Рынды по бокам, около сотни дружинников, и они стояли на пригорке так, чтобы их видели все.

Мария Борисовна была верхом, в шлеме и, судя по всему, в кольчуге под шубой.

В этот момент раздался голос Бледного-старшего.

— Княгиня-матушка с нами! — заорал он, разворачивая коня к своим. — Покажем ей, кто такие богатыри Руси!

— Да-а-а! — это кричали человек пятьдесят разом. Кто из седла, кто с земли. Кто-то поднял саблю. Кто-то просто открыл рот и орал, потому что надо было куда-то это выпустить.

Я смотрел на всё это и думал о том, что Бледный, при всех своих недостатках, умеет одно… а именно чувствовать момент.

Хотя на берегу уже почти никого не было. Татары, что могли идти, отошли к реке. И по факту, крик Бледного был чистой показухой для поднятия духа.

Но люди кричали.

И где-то там, на пригорке, Мария Борисовна смотрела на них. Я не видел её лица с такого расстояния, но чувствовал, что она смотрит именно в мою сторону.

Я повернулся к реке.

Там сейчас решалось всё. Сорок тысяч татар пытались перестроиться на льду, после того как «засадные» уже прошли насквозь и разворачивались для второго удара. Я видел, как перемешались знамёна, как там творится что-то такое, за чем с этого берега было почти невозможно следить.

Честно… я не понимал, как ещё держусь в седле.

— Сейчас бы из орудий ударить, — сказал Семён рядом.

Я не ответил, потому что думал ровно то же самое. Порох кончился. Гранаты кончились. Пушки стояли на холме скорее как монументы — грозные, но бесполезные.

На реке правый фланг наших врубился в татарский строй и стал его медленно продавливать к нашему берегу. Копья работали первыми. Я видел, как они входят в плотную массу и ломаются… один, второй, третий, и тогда уже шли сабли. Конница у татар была хороша, не спорю. Они разворачивались на узком пространстве быстрее, чем должны были. Один отряд в две-три тысячи человек пытался оторваться влево и ударить нашим в спину, но там уже шли Московские. Они перехватили их. Встречный удар на льду и кони заскользили, несколько упали сразу, и по тем, кто упал, прошли свои же. Никто не смотрел вниз.

Что уж говорить, в центре творилось что-то совсем нечитаемое. Копейщики с двух сторон, щиты против щитов, кони грудью проламывали строй… и всё это на льду, где каждый шаг мог стать последним.

Я задержал взгляд на том, как лошадь вырвалась из свалки… без всадника, понеслась вдоль берега, как вдруг налетела на татарскую пешую шеренгу с краю, пробила её и исчезла. Вот и вся ее история.

Вдали, там, где Григорий давил в лоб, вдруг выросла волна, наша конница снова перешла в разгон. Я видел, как они набирают скорость…

— Ну что, передохнул? — повернулся я к Семёну.

Он усмехнулся.

— А я и не уставал.

Я покачал головой, понимая, что это полная брехня. Но настрой — настрой мне понравился.

— Хорошо, — сказал я и уже оглядывался.

Вокруг нас собралось человек двести. Сборная солянка: курмышские, владимирские, нижегородцы, несколько десятков рязанских, потерявших своих командиров в свалке.