— Воины! — крикнул я. — Я вам скажу коротко. Потому что длинно говорить, не моё, да и времени нет. Там, за рекой, — я не оборачивался, — стоит Ахмат. Он привёл много людей. Много больше, чем нас. И он думает, что это решает дело. — Я выдохнул. — Ахмат не первый, кто так думал. И новгородцы так думали. И татары под Курмышем, когда нас в десять раз меньше было. Но мы стоим здесь рядом с вами, а татары кормят в земле червей.

Кто-то что-то крикнул, я не разобрал что, но слышалась радость в том голосе. Я же продолжил.

— Сегодня мы бьёмся за тех, кого вы оставили дома. Жёны, дети, матери. Они ждут. Они не ждут героев… они ждут нас живыми! Вот и приходите живыми. Но сначала сделайте дело. Разгромите татар, что пришли забрать наше по праву!

Воины начали кричать и стучать копьями о щиты.

Именно так нас видели приближающиеся к нам татары.

Первая сотня вышла на дистанцию выстрела и вдруг свернула, и пошла вдоль нашего берега. За ней вторая… третья.

— Заводят хоровод, — произнёс Холмский, стоящий рядом.

Я кивнул. Видел такое на гравюрах, в книжках, но одно дело картинка, другое смотреть, как оно выглядит живьём.

— Сейчас начнут щипать копейщиков стрелами, — продолжил он.

— Угу.

Татары прошли вдоль берега, развернулись. Посыпали стрелами навесом и ушли обратно.

В первом ряду кто-то вскрикнул. Я посмотрел, упал копейщик, двое из задних рядов тут же подтащили щиты, закрыли дыру. Сработали чётко, не надо было кричать.

Долматов стоял в том же первом ряду. Что-то говорил своим. Не видно лица, только спина в кольчуге и видно, как шевелится рот. Подбадривает. Ну или молитву читает вслух, тут не разберёшь.

— Лучников вперёд не выпускать! — крикнул я левее. — Пусть через голову пеших бьют, из укрытий!

Татары зашли на второй круг. Ближе шагов на пять-шесть. Проверяли расстояние. Это была своеобразная карусель. Классика, татары половину мира этим приёмом на колени поставили. Стрела с коня летит быстрее, потому что лошадь свою скорость добавляет. Простая физика, но работает отлично.

На третьем заходе с нашей стороны что-то щёлкнуло. И я, посмотрев туда, увидел опускающего лук Лёву. Потом в сторону татар. И выстрел получился такой сильный, что стрела пробила коню шею насквозь. Конь рухнул, всадник перелетел через голову, ударился об лёд.

— Почему не стреляем из пушек? — спросил тесть.

Ярослав рядом тут же кивнул. Оба смотрели на меня с одинаковым выражением лица. Мол, вот же они, вот же пушки, вот татары, ну?

Я повернулся к ним.

— Если ударим ядрами и пробьём лёд, Ахмат может решить, что место ему не нравится. Отойдёт и попытается обойти. — Я сделал паузу. — Нам надо, чтобы он сюда втянул как можно больше. Тогда и бьём. Пока рано.

Тесть помолчал секунду, кивнул.

— Понял.

В этот момент татарская карусель отошла. И от противоположного берега покатилась вторая волна. Уже не лёгкая конница, а тяжелее. Кольчуги, щиты, копья. Тысяч пять, может, шесть. Шли плотным строем. Что как раз мне и было нужно.

— Вот теперь готовим пушки, — сказал я.

Холмский кивнул.

Гонец уже был рядом, получил приказ передать Ратмиру готовиться к картечи. Полетел.

Пушки у нас стояли в линию, разбитые на номера. Чтобы не давать один залп сразу, а дать три последовательных. Первые тринадцать стреляют, через десять ударов сердца вторые, ещё через десять — третьи. Пока вторые и третьи бьют, первые уже перезаряжаются. Таким образом, почти непрерывный огонь. Тюфяки решили придержать для ближнего боя, когда татары уже в нашем строю будут.

Я посмотрел на расстояние.

— Двести саженей, — сказал Холмский.

— Полторы, — поправил я.

Подождали. Ратмир стоял у первого орудия, смотрел на меня. Семён чуть левее. Оба ждали, тогда как фитили уже тлели.

Я смотрел как конная масса надвигается.

Сотня саженей.

— Пли! — закричал я, и сигнальщик рядом со мной опустил флажок.

Ратмир махнул саблей, то же самое сделал Семён. Шнуры пыхнули.

— БАХ! БАХ-БАХ! БАБАХ! — первые тринадцать рысей ударили. Я ухватился за седло Искры, она дёрнулась, но не сильно.

Картечь разметала передние ряды. Кони и всадники повалились, кто-то пытался встать, кто-то уже не пытался.

— БАХ! БАХ-БАХ! — ударили вторые номера.

Я видел, что происходит на льду. Одним словом… ужас. Просто, вдруг там, где только что были люди и кони, образовалась каша. Маленькие чугунные шарики входили в плотный строй, и дальше я перестану описывать, потому что мне самому было нехорошо от этого зрелища.

— БА-БАХ, — ударили третьи. Казалось бы, почти тридцать секунд, но всё происходило очень быстро.

Татары не остановились.

— Они прут, — сказал Ярослав. В его голосе не было страха… было что-то другое, что-то похожее на уважение, и я разделял его чувства. Но они сами к нам пришли, и жалости я не испытывал.

Тогда же я поднял флажок, дал сигнал арбалетчикам. Лева его поймал, продублировал по флангу.

И залп почти пяти тысяч арбалетов разом. Почти в упор, потому что татары уже были у берега.

Татар оставалось от силы чуть больше тысячи и те, кто не споткнулись о павших, преодолели вмороженные копья и достигли первых рядов.

Завязалась рукопашная у берега. Татарская конница вломилась в строй копейщиков, и я видел, как строй прогибается… не ломается, нет, но прогибается. Долматовские в первом ряду держались.

— Тюфяками, — сказал Холмский, не отрывая взгляд от свалки. — Пора.

— Рано.

— Куда рано-то?

Он был прав, наверное, но с этой тысячей мы справимся сами. Не тратя драгоценный залп… потому как он пригодится нам, когда Ахмат пошлёт следующие тумены.

— Рано, — повторил я.

И тут что-то прошелестело за моей спиной. Раз… другой…

Я обернулся.

Сигнальщик держал флажок в опущенной руке и смотрел на тюфяки.

— Бах-бах-бах.

— «СУКА!» — про себя выругался я.

В тот же момент я пришпорил Искру и через три секунды уже стоял рядом с этим чудом природы. Не сдержался и хлопнул его ладонью по затылку. Не сильно, но так чтоб дошло.

— Ты что творишь?

Он повернулся и с испугом посмотрел на меня.

— Я… я…

— Ты мне скажи, каким местом ты думал? Я же сказал — рано.

— Вы говорили о тюфяках, я понял, что пора…

— Ты понял… дебил, бля…

Он ещё что-то начал мямлить, но я уже смотрел на поле. Дым от тюфяков расходился… ветер был боковой, тянул вдоль берега. И когда он разошёлся, я увидел, что нет больше татар, но, что ещё хуже, тюфяки задели наших.

— Сука, — повернулся я к сигнальщику. Этот засранец, только что от моего имени отдал приказ стрелять по своим же! СВОИМ!

Я спрыгнул с коня и со всего маха вмазал ему в нос. Раздался хруст, и он завалился на снег, потерял сознание.

— Придёт в себя… — показал я на это недоразумение, — в первый ряд его, встречать врага! — отдав приказ я забыл о сигнальщике, продолжил отдавать приказы. — Пока татар не стал нападать, всех раненных отправить к Федору.

Но времени Ахмат нам не собирался предоставлять.

— Дмитрий, — Холмский тронул меня за рукав. — Смотри, левее.

Я посмотрел.

По льду, версты на полторы ниже по течению, там, где берег загибался, шла колонна. И двигались они к нашему левому флангу, там, где был лес и где я поставил всего сотню, потому что думал не пролезут.

Вспомнились слова Марии Борисовны касательно этого леса…

— Вот это обходной, — сказал Ярослав.

— Ярослав, — сказал я.

Он уже смотрел на меня.

— Возьми своих и закрой это. Иди берегом, не по льду, быстрее выйдешь к ним наперерез.

— Я с тобой, — тут же сказал Андрей Федорович.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься со мной.

Тесть был староват уже для рукопашного боя, а я не собирался нести скорбную весть Алёне.

Андрей Федорович нахмурился, но возражать не стал. Ярослав же кивнул и повел две тысячи всадников наперерез татарам. Не тратя времени, я послал за Лёвой.