В этот момент Холмский кашлянул и шагнул вперёд, привлекая к себе внимание.

— Матушка-княгиня, дозволь… — Поклонился и, дождавшись кивка, продолжил. — Основной удар мы ждём здесь. На берегу. Где русские полки стоят.

— Почему?

— Потому, матушка, что мы сделали всё, чтоб хан Ахмат поверил, будто Москва больше двадцати тысяч выставить не смогла. Лагерь, — обвёл он рукой шатры, — вот он, на виду. Ахмат идёт сюда, потому что думает, что сковырнёт нас здесь и пойдёт дальше. Если б он думал, что засада, он бы послал разъезды по сторонам ища другое место, где нас обойти. Но он стоит на месте и это хороший знак.

Мария Борисовна слушала, сведя брови к переносице. Потом перевела взгляд на меня.

— Вот оно как, — сказала она и тут же спросила. — А наши, главные силы где?

— За лесом, в семи верстах отсюда. Болота там и поляны хорошие, конницу укрыть можно. Во главе поставил Григория и Шуйского. — Я сделал паузу, наблюдая за реакцией на мои назначения, но её не последовало. И я продолжил. — Как татары увязнут в нашей пехоте, они ударят им во фланг и в тыл.

— Я читала об этом в твоём донесении.

— И?

— Тем не менее, мне кажется слишком опасным разделять войска.

Я тяжело вздохнул.

— Великая княгиня, — начал я, — ты доверила мне взятие Великого Новгорода?

Она чуть наклонила голову набок.

— Доверила, — нехотя ответила она.

— Вот и здесь доверься мне.

Сказал и сам поморщился… на мой взгляд, вышло жёстче, чем хотел. Будь передо мной её покойный муж, с ним бы я так не разговаривал… Хотя вряд ли я вообще полками командовал бы…

— Ладно, доверюсь, — спустя непродолжительную паузу сказала она. — Есть что ещё мне показать али сказать?

— Единственное, о чём я тебя прошу… позволь твой шатёр к засадным полкам перенести. Нечего тебе на передовой здесь делать.

— Нет, — сказала Мария Борисовна. — Я приняла решение. Или ты решил его оспорить? — строгим… довольно-таки резким голосом спросила она.

Я тут же поклонился, сделал шаг назад.

— Как скажешь, Великая княгиня.

Она хмыкнула. И пошла дальше, по утоптанной снежной тропке к крайнему орудию.

— Данила Дмитриевич, — позвала через плечо.

Холмский тут же зашагал вперёд, обогнав меня.

Тесть же пристроился ко мне сбоку, негромко сказал.

— Смотрю, не в духе она.

— Ага.

Он серьёзно посмотрел на меня.

— Дал маху где-то? За что она серчает на тебя?

Я пожал плечами.

— Да нет, вроде. Донесения слал точные… всё по делу писал.

Бледный придержал меня ладонью.

— Сухие, — сказал он.

— Что?

— Донесения, говорю, сухие слал?

Я не сразу понял. Но потом до меня дошло…

Андрей Фёдорович увидел, что я понял, и глаз не отвёл.

— Как отец, — сказал он шёпотом, — я тебя понимаю. И радуюсь, что верность моей дочери хранишь. Радуюсь, Дима, без обиняков.

— Спасибо.

— Но как воевода… — он сделал паузу, подбирая. — Гибче тебе надо быть.

— Это как? — спросил я.

Бледный посмотрел мимо меня, туда, где Мария Борисовна с Холмским уже подошла к пушке. Она трогала рукой в рукавице литой ствол. Холмский что-то ей говорил, показывая на запальное отверстие.

— Не знаю, — ответил тесть. — Честно, не знаю, чего тебе посоветовать.

— Андрей Фёдорович…

— Дай договорить, — он чуть нахмурился. — С одной стороны… вот то, что Мария Борисовна решила тут находиться, это неправильно. Это плохо. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, однако, не совсем осознавал к чему он клонит.

— Тебе, мне, Холмскому… нам всем теперь о ней думать. Не об Ахмате. О ней. Не дай Бог стрела шальная, не дай Бог лошадь понесёт, не дай Бог простудится баба, с нас же три шкуры спустят. В Москве всё на ней держится, и пока её сын не вырос, мы все ходим на острие ножа. Потому как если её не станет, Юрий Васильевич не простит нам смерти своих братьев.

Он плюнул со злостью на снег.

— Дурёха. Вообразила себя… воительницей великой. А нам теперь разгребай.

— Тише, — сказал я.

Бледный осёкся. Глянул в её сторону… Мария Борисовна стояла шагах в тридцати, и на ветру, вряд ли бы она это услышала.

— Не дай Бог, ещё услышит, — тем не менее добавил я.

— Да слышу я, чего ты.

Мы немного молча постояли.

— В общем, я тебе так скажу, — продолжил тесть. — Не надо, чтоб кто-то думал, что у вас разногласия. Особенно бояре, потому как могут воспользоваться этим. — Он сделал паузу. — Сегодня к ней зайди и поговори. По-человечески и не как воевода, а как…

— «Как кто, Андрей Фёдорович? — вертелось у меня на языке. — Как любовник, что ли? Так нет у меня такой должности и не будет… надеюсь».

Но вслух я этого не сказал.

— Услышал тебя, — наконец сказал я.

— И?

— Подумаю.

— Дим…

— Подумаю, Андрей Фёдорович. Обещаю.

Он смотрел на меня секунду или две. Потом кивнул. Без улыбки. Как кивают человеку, которому только что доверили нести не свою ношу.

— Ну и слава Богу, — сказал он, и мы пошли к Холмскому и Марии Борисовне.

Она обернулась и громко хмыкнула.

— Наговорились?

— Наговорились, Великая княгиня, — тут же встрял Андрей Фёдорович. — Построения обсуждали. Где какой полк встанет, как тыл прикрыть.

Соврал, да так гладко, что я сам бы поверил, если бы не знал правды.

Мария Борисовна усмехнулась. По глазам было видно, что она не поверила, но кивнула и пошла дальше.

— Андрей Фёдорович, — обернулась она через плечо, когда Хомский сказал про три линии пеших, вооруженных копьями. — А ты что думаешь?

Тесть подобрался.

— Думаю, на берегу пехоту в три линии мало. Я бы четвёртую добавил. Из боярских.

— А ты, Дмитрий Григорьевич?

— Три, — сказал я. — Четвёртая упрётся во второй ров с рогатинами. Будем своих же спинами на колья выдавливать.

— Понятно.

И снова пошла, при этом в её тоне отчётливо чувствовалось раздражение. Я скосился на Холмского. Тот еле заметно повёл плечом. Мол, не лезь, само пройдёт.

Не проходило… Мне было понятно, что она так выказывает обиду. И о причине было несложно догадаться.

Мы проводили её до шатра. Внутрь заскочили служанки, а рынды развернулись у входа, скрестили топорики.

Мария Борисовна, перед тем как исчезнуть в шатре, обернулась на пороге.

— Дмитрий Григорьевич.

— Да, Великая княгиня.

— Зайди ко мне через час. Расскажешь всё подробнее. В особенности хочу послушать про того боярина, что ты под охраной привёл.

— Великая княгиня, — начал я, — под охраной я его держу до выяснения, а уже сегодня…

— Через час, Дмитрий Григорьевич. Не вечером, не завтра. Через час. Ты меня понял?

Я поклонился.

— Понял, Великая княгиня.

Она кивнула и скрылась в шатре.

Я выдохнул, постоял несколько секунд, глядя на этот полог, как будто он мне сейчас что-то ответит. После чего повернулся к Бледному и Холмскому.

— Андрей Фёдорович, что говорит Долматов? Удалось с ним поговорить?

Тесть встрепенулся, перешёл на дело. Видно, ему самому полегчало, что тему сменили.

— Говорил. Правда, по дороге мало времени было, но кое-что вытянул. Митрофан ему служил, он этого не отрицает, и те трое тоже. И что он, мол, берёт на себя полную ответственность за их проступок. За свою дружину и за себя.

— Вот даже как, — сказал я.

— Угу.

— Ты сам-то как думаешь, причастен он?

Бледный серьёзно посмотрел на меня.

— Нет, Дим, не думаю.

— Тогда чего делать? — спросил я.

— Тогда… — он чуть помолчал, подбирая слова. — Будь я на твоём месте, всё равно его как можно дальше от себя держал бы. Из-за того, что человек дружину свою прохлопал. А кто прохлопал раз… прохлопает и второй.

Холмский кашлянул.

— Дмитрий его в первые ряды поставить хочет, против татар.

Бледный посмотрел на меня.

— Вот оно как.

— Угу, — сказал я.

— Решение… — он пожевал ус. — Серьёзное. Жёсткое. Ты же понимаешь, Дим, что шанс выжить в первой шеренге не такой уж и большой.