— А куда я денусь.

— Возьми меня.

— Нет.

Он сразу набычился.

— Думаешь, не сдюжу?

— Наоборот, — не моргнув, соврал я. — Знаю, что сдюжишь. Только если меня там на льду какой-нибудь шибко обиженный мурза стрелой в спину пощупает, кто за Алёной приглядит?

Бледный задумался.

— Добро, — ответил он. — Только не допусти, чтоб мне за дочерью моей снова приглядывать пришлось.

— Об этом мог не просить, — сказал я, — помирать я не собираюсь.

С собой я взял Семёна, Богдана и десять курмышских дружинников. Все в кольчугах под кафтанами, сабли в ножнах, но рукояти на виду. Искра не любила звука, что раздавался ото льда, и припадала вниз ушами.

На середине стояли тринадцать татар. И по центру крепкий на вид воин, в котором я сразу определил Ахмата. К слову, когда он усмехнулся, я заметил, что у него не хватает одного зуба. И моя догадка, что это и есть Ахмат, только укрепилась. Ведь Шуйский на одной из попоек выбил ему зуб, за что и вызвал гнев тогда ещё правящего Ивана Васильевича.

Я поднял руку, и Семён с Богданом остановились. Десяток курмышский, шедший за ними, тоже.

Татарин в халате поднял руку в ответ. И выехал на встречу ко мне, тоже один.

Подъехали почти вплотную.

— Так понимаю, ты Дмитрий, сын Григория, по прозвищу Строганов, — сказал он.

Говорил Ахмат по-русски почти чисто.

— Я боярин Строганов, воевода московского войска.

— Молод, — сразу же сказал он. И только после этого, добавил. — Перед тобой стоит великий хан Ахмат, прямой потомок покорителя вселенной. Склонись передо мной.

Я отрицательно покачал головой.

— Приди ты как друг на земли русские, я бы поклонился тебе, как правителю чужой страны. Но ты пришёл как враг. И гнуть перед тобой шею я не намерен.

Ахмат смотрел несколько секунд, потом усмехнулся.

— Я бы на твоём месте не говорил столь громких слов. Склонись передо мной, и мы разойдёмся друзьями. Ты поедешь со мной в Сарай. Будешь лить мне свои огненные орудия. Я отдам тебе в жёны одну из дочерей моих. Мы завоюем земли от Евфрата до Рейна. И имена наши, Дмитрий, потомки будут помнить тысячу зим, а может и дольше!

Я молча его слушал. Говорить у Ахмата получалось красиво… очень красиво. Если бы я был тем самым тринадцатилетним Митькой, у меня бы, наверное, сейчас по спине мурашки пошли. А так… просто слушал, как хан хорошо умеет красное слово молвить.

— Красиво говоришь, великий хан. Но русские не продаются.

Он громко засмеялся, секунд десять, не меньше.

— Ты за себя так говори, боярин. За других русских не надо. Мои воины тоже продажны. Я это знаю, и ты знаешь это.

Он тронул коня, подъехал ещё на полшага.

— Войско ты привёл, но даже отсюда я вижу, что их мало. Я привёл больше… во много раз больше. Тебе тут не устоять, и то, что ты сделал на Шелони… — он сделал паузу и посмотрел мне в глаза, — тут не повторишь. Огненные орудия тут не помогут.

— Ну так ты ж за ними и пришёл, — сказал я.

Он чуть наклонил голову.

— Да. Потому что знаю, что эти пушки ты потом направишь на меня. На Казань. На Крым. С моей стороны было бы… недальновидно оставить такую силу у бабы на троне и мальчишки, который через десять зим, может быть, поумнеет. А может, и нет.

Тут он ещё подался вперёд в седле.

— Зачем тебе служить женщине, боярин? Когда есть я! Потомок Чингиса! Я зову тебя.

Я молчал секунды три… не потому, что думал. А потому что вспомнил, как Едыгей в Курмыше, ещё тогда, аккуратно подводил разговор ровно к этому.

— Великий хан, благодарю за честь, — сказал я. — Но я крещёный и присягу менять не стану. Как и землю свою бросать тоже не буду. Да и не поверю я, что ты привёл с собой такую силу, чтобы только меня к себе в гости позвать. Уверен, получив меня, ты не остановишься, и решишь разорить русские города и сёла. А я на это тем более не могу пойти.

Ахмат хищно усмехнулся.

— Жаль. Упрямый. Значит, придётся резать. И будут тебя и твоих воинов резать, как свиней. — Ахмат сказал это так… буднично. Будто овса коню досыпать велел.

— Но прежде, — продолжил он, — может, иное рассмотришь?

— Какое?

— Поединок один на один. Твой воин против моего. По старому обычаю.

Я посмотрел мимо него на вражеский берег. И не видел смысла в поединке, потому как уже говорил, что Ахмат не для того привёл восемьдесят тысяч, чтобы поединком всё решить.

Ему надо одно из двух… либо забрать мастера, а если быть точнее Доброслава или меня, либо стереть всё к чертям так, чтоб ни мастера, ни пушек, ни даже памяти о них не осталось.

— Поединок, — задумчиво повторил я. И сам не понял, зачем сказал то, что сказал дальше. — А что, если… ты и я? Один на один всё решим?

Ахмат с недоумением посмотрел на меня, как вдруг снова рассмеялся.

— «Вот же весёлый человек!» — подумал я.

— Мне, — отдышался он, — сыну покорителя вселенной, не почину с боярами московскими клинками лязгать. С теми, чьи государи дань мне платили и платить будут. Для этого у меня есть воины. — Махнул рукой за плечо. — Любого выбирай.

Я кивнул.

— Тогда так, великий хан. Раз ты сам клинками лязгать не хочешь, и я не буду чужую кровь лить ради потехи. Мои воины, когда ты нападёшь, обагрят берега этой реки кровью твоих воинов.

Сказал и сам удивился, как ровно вышло. Ахмат недолго молча смотрел на меня, в его взгляде читалась снисходительность.

— Молод ты, боярин, — сказал он. — И глуп.

— Может быть, — согласился я. — Доживу, поумнею.

— Не доживёшь.

— Ну, вот и проверим.

Он развернул коня. Отъехал на пять шагов, остановился и через плечо бросил.

— У тебя ночь, Дмитрий-боярин. Подумать.

— Подумаю, — соврал я.

Он что-то сказал своему бунчужнику по-татарски, но я не разобрал.

Тринадцать татар развернулись и пошли к своему берегу. Я тоже пришпорил Искру и направился к своим.

У нашего берега лёд опять начал пощёлкивать, и я не торопился. Думал о том, что вечером надо ещё раз с отцом по засадному полку пройтись. Да и с Холмским обсудить сигналы.

— Зачем ты ему про поединок с тобой сказал? — спросил Семен. — Знал же, что он не согласится.

— Знал.

— Зачем тогда?

Я посмотрел на Семёна.

— Чтобы он увидел, что я не боюсь, — ответил я.

— А он увидел?

— Честно? — задумчиво сказал я. — Не заметил.

Подъехал Богдан с другой стороны.

— А что ещё предлагал-то? — спросил он. — А то я не расслышал.

— О-о, — усмехнулся я. — Жену мне предлагал. Новую.

— Серьёзно?

— Дочь свою.

— О, как! — Богдан аж в седле подался. — И ты отказался?

Я покосился на него. Богдан тут же сообразил, что ляпнул не то.

— Не, я понимаю, что ты отказался, — поправился он. — И почему понимаю, но всё равно… это же такая честь. Видимо сильно Ахмат хочет тебя при себе видеть.

— Какая честь, Богдан? Прослыть предателем это не честь, а клеймо на всю жизнь.

Богдан подумал секунду.

— Ну, тоже, верно.

— А почему решил поединок не проводить? — спросил Семён.

— А смысл в нём?

— Дмитрий… — попытался высказать свои мысли Семён, но я его перебил.

— Они же всё равно не уйдут.

— Дмитрий, — Семён говорил тихо, чтобы курмышский десяток за спиной не слышал. — Это ж обычай такой. Это честь огромная. Если бы наш воин ихнего батыра положил, у них в войске это очень дурной знак.

— А если бы наш проиграл?

Семён поморщился и с явной неохотой кивнул.

— Тогда бы наш дух пал.

— Вот именно.

Я провёл ладонью по гриве Искры.

— Сёма, я не собираюсь в кости играть с Ахматом, когда на кону чужие жизни. Сорок пушек у меня, гранаты, порох. Мы полгода к этому дню готовились. Спрашивается — зачем?

Семён помолчал.

— Я понял.

Взобравшись на берег, я повернулся к Семену и Богдану.

— Усильте караулы. Особенно ночные смены, вдвое. Чую я, что Ахмату сегодня кто-нибудь попробует весточку послать. Сами понимаете, что этого допустить нельзя. Также все костры проверьте лично. Чтоб ни один не разгорелся выше пояса. Не хочу, чтоб с того берега считали по огням сколько нас.