— Женить его надо. Кстати… — наклонил я голову, — а почему он… — начал говорить я, но Холмский уже понял, что я хочу спросить.

— Шесть зим назад померла, — перебил меня Холмский. — Сначала ребёнок умер через три дня, а на следующий день жена его от горячки. — Я с сожалением покачал головой. И подумал уже, что именно это стало причиной пьянства Алексея, но Холмский меня в этом разубедил. Бухать Алёша начал ещё раньше.

Мы несколько минут помолчали. Честно, уже было желание выйти из парной, передохнуть. Но я не торопился… и решив сменить тему спросил.

— Скажи, Даниил Дмитриевич, в Москве как идут дела?

Он усмехнулся.

— В Москве всегда тихо перед пожаром. Бояре лаются, но Мария Борисовна увереннее стала, в особенности после взятия Великого Новгорода. — Он сделал паузу. — К слову, все ждут.

— Чего? — спросил я.

Он посмотрел мне в глаза, и усмехнулся.

— Что ты сгинешь под татарскими туменами.

— Даже ты?

— Я, — сделал он паузу, — нет. Потому как понимаю, что этого не произойдёт.

— Только не говори, что ты тоже веришь, что я посланник Божий.

— Боже упаси, — перекрестился Холмский, но сделал это как-то наигранно. — Я скорее верю, а может, и чувствую, что с твоим приходом в Москву стоит занять твою сторону. И Ощере лучше бы это тоже понять, вот только гордость тому застелила глаза.

— Так понимаю, он больше всех вставляет палки в колеса.

Хомский усмехнулся.

— Все потихоньку гадят, — спокойно пожал он плечами.

— Вот поэтому я в Москву и не хочу, — сказал я.

— Мария Борисовна уже всё за тебя решила.

— Так понимаю, все знают о моём переезде?

— Догадываются, — ответил Холмский.

— Ясно.

Холмский на этих словах изучающе посмотрел на меня. И я понял, что наконец-то начался тот самый разговор, который он откладывал.

— Скажи, Дмитрий. А чего ты меня в Новгороде наместником не оставил? Я ж понимаю, что Мария Борисовна с тобой этот вопрос обсуждала. Ты там все дела за неё решал, пока она после ранения отлёживалась.

Прежде чем ответить, я тщательно подбирал слова.

— А ты б остался?

— Остался.

— Знаю. Поэтому и не оставил.

Холмский несколько секунд молча сверлил меня взглядом. При этом я не видел какой-то злости.

— Объяснись.

— Хорошо, — ответил я. — Видишь, в чём проблема… ты сам себе на уме. И это не упрёк, а факт. Ты умеешь располагать к себе людей. Они тебя слушают, в рот заглядывают. — Я сделал паузу, — И учитывая, какие жители Новгорода… которые не меньше десятилетия будут жить с памятью о своих вольностях… то он бы через несколько лет стал бы не Московским. Он бы стал твоим. Не потому, что ты предатель. А потому что ты хозяин. Просто, ты не умеешь иначе.

— Ух ты…

Холмский подался вперёд, зачерпнул ковшом и плеснул на каменку. Пар ударил в потолок, и нахрен всё заложило.

— Никто со мной так открыто ещё не говорил, — прохрипел он в тумане. Видимо сам понял, что перестарался. — Вот уж не думал, что ты так быстро это поймёшь. Но, — сделал он паузу, — а вдруг я не такой?

— Может, и не такой. Ну, а зачем мне было рисковать и второй раз гнать войско под Великий Новгород? Я вообще туда первый раз не хотел идти. Поэтому и носился там как белка в колесе, чтобы все спорные вопросы решались. А где не мог…

— Принимал сложные решения, — проговорил Холмский.

— Давай не будем об этом, — тут же сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Ладно. По-твоему выходит, что Пронский, значит, лучше справится?

— Пронский? — Я усмехнулся. — Ну, как тебе сказать. Он мягкий. Не тряпка, конечно, но мягкий. Ему что скажут из Москвы, то он и сделает. А тебе скажут, ты сначала подумаешь. Это, князь, две большие разницы. — Поправив в тазике берёзовый веник, который ещё не набрался влаги, продолжил. — Прими моё решение о Новгороде так, будто я спас тебя от соблазна.

— О, как вывернул! — громко рассмеялся Холмский. — Спас от соблазна! Знаешь что, — сказал он, когда отсмеялся. — Спасибо, что честно ответил. Не вилял. Я это уважаю.

— Я тоже тебя уважаю, князь. Поэтому и говорю прямо.

Он ухмыльнулся.

— Ну, тогда выпьем, — и мы вышли наконец-то в предбанник. Григорий стоял у стола с кружкой. Окинул нас взглядом и, налив в две кружки пива, сказал.

— Ну, молодцы, что поговорили. Не дело нам обиды хранить, когда враг к порогу подходит.

Просидели за полночь. Холмский рассказывал про Москву, не официально, а так, по-человечески. Кто с кем не разговаривает, где дерутся в Думе. Я же больше молчал и слушал, и думал. Подливал и задавал интересующие меня вопросы.

Вернувшись в дом, разместились все у меня. Григорий тоже остался, потому как что ему одному в своём доме куковать, а так втроём да повеселее. Да и не чужой он мне.

И подводя итоги дня я был рад приезду Холмского. В особенности тому, что получилось в первый же день зарыть, если не топор войны, то что-то около того.

Я хорошо, помнил Холмского по Великому Новгороду. Воевода он опытный и его советы мне наверняка пригодятся.

Жаль только, что с такими людьми никогда не бывает просто.

Марфа поставила на стол горшок с кашей и молча ушла. И только когда миски опустели, князь отодвинул её и поднял на меня глаза.

— Татары по льду вероятнее всего пойдут.

— Тоже так думал? — сказал я.

Холмский кивнул и продолжил.

— У них кони на льду не вязнут, обуза легче. Сура река прям-таки удобная. Вот по ней и попрут, как по дороге.

— Сколько у нас под Нижним сейчас?

— Больше пятнадцати тысяч сабель уже сидят. — Холмский сделал глоток горячего травяного взвара. — Когда я выезжал, ещё сорок на подходе были. Тверские, владимирские. Даже рязанцы едут.

Я приподнял бровь. Рязань всё ж таки была отдельным княжеством, свои законы, свои обиды.

— Рязанский князь? Он же сам себе на уме всегда.

— Как и тверской, — хмыкнул Даниил. — Но дело своё знает. В спину не ударит. У них татары тоже под боком ходят. Общий враг, одним словом.

— А по доспехам у тех воинов, что под Нижним, видел?

Он нахмурился, не сильно, но я заметил.

— Лучше, чем когда на Великий Новгород шли. Но всё равно многие воеводы не вняли словам Марии Борисовны. Решили отделаться малой кровью, прислали кого не жалко.

— Ясно, — нахмурившись сказал я. — Будем надеяться, что таких мало.

— Будем надеяться, — отозвался Холмский.

— А по Ахмату что слышно?

И он сразу понял о чём я спрашиваю.

— От шестидесяти до восьмидесяти тысяч.

Я помолчал секунду.

— Охрененно быть военным, нечего сказать.

— О, как завернул, — усмехнулся Холмский, но быстро вернул себе серьёзное выражение лица. — Но ты не переживай, он ещё не выдвинулся, так что время подготовиться у нас есть.

— Ага, — сказал я, сам даже нее представляя эту конную ораву в восемьдесят тысяч.

— Обоз у него наверняка большой будет. И во времени он ограничен, ведь если под Курмышем встанет и с ходу не возьмёт, по весне ему кисло придётся. Ты ведь с деревень окрестных уже вывез зерно?

— Разумеется, — ответил я. — Всё, что в крепость не влезло, в землянки в лесу спрятано.

— Это правильно, — сказал Холмский. — Главное, чтоб таких землянок, как можно меньше нашли. Сам ведь понимаешь, что искать будут.

— Это я Семёну доверял. Он лучше всех в лесу ходит.

— Медведеву? — Холмский чуть приподнял бровь. — Который дворянство получил?

— Он самый.

Князь пожевал губу.

— Слушай, а чего ты его вчера в баню не позвал? Я бы хотел с ним поговорить. Мария Борисовна больно хорошо о нём отзывалась.

— Не подумал, но в следующий раз позову.

— Да ладно, — он махнул рукой. — Это я так, к слову спросил.

Ближе к обеду выехали вдвоём с Холмским.

Спустились вёрст на двадцать вдоль берега. Снег лежал, и вода уже покрылась тонкой коркой льда.

— Вот, — сказал Холмский, придержав коня. — Точно по Суре пойдут. Сам видишь, река удобная, не быстроходная. Лучше для них не придумаешь.