— И я! — вставил Рошер. — Мотопед с коляской! Ну и что, мы б не взяли столицу, ты думаешь?
Глейза улыбнулась сквозь слёзы.
— Ну вот какие же парни идиоты, скажите, Ричард?
Ричард, чуть коснувшись, стёр слезинку с её щеки.
— Милая вы моя принцесса… как бы вот оно именно так и не сбылось… Я тут, конечно, не заложусь… но кое-какое подозрение у меня есть. Что главное бедство — даже не клир, а какие-то серые тени за спинами. Я даже думаю, что кое-кого из них знаю, не только в лицо, но и по имени. Вот скажите-ка мне, ребята, не знаете ли вы мессира крохотного ростика? Вот этакого? Карлика? Старого, но, думается, не дряхлого. Голова — как у больших людей, а ручки-ножки коротенькие и кривенькие?
Рошер усмехнулся, Глейза пожала плечами, мне это тоже ровно ничего не говорило: карликов я видел только в сказочной светоленте про Подгорную Страну. Но Лэрик потёр переносицу, поднял голову — и мысли у него на лице отразились не самые приятные.
— А знаешь, Ричард, я ведь видел… только давно… вспоминаю, как сон… будто он как-то раз приходил с Даурином. В белом, как из клира, но, кажется, не в форме… просто в гражданском белом костюме… седой. А морда очень неприятная, даже страшная… зыркнул на меня… насквозь. А Даурин ему очень льстиво, даже на себя не похоже: ля-ля-ля, вот, мол, наше будущее, мессир…И как-то так обратился ещё… Имя как у средневекового короля. Хьёмуд? Родвиг? Вот какое-то такое…
— Нагберт, — сказал Ричард.
— О! — обрадовался Лэрик. — Точно, Нагберт!
— Ну вот, — сказал Ричард с какой-то печальной удовлетворённостью. — Уж ясно, что он не в Заозерье виноград выращивает… У него родня в Заозерье, кстати… если живы.
— Он очень плохой? — спросила Глейза. — Ох, ну глупое слово, конечно, «плохой», но вы ведь…
— Хорошего-то мало, — сказал Ричард. — Но не в том дело, ваше высочество солнечное… Просто очень понятно, откуда ноги растут у многих мерзких штук. Я этого карлика ещё по той войне знаю. И идейки эти — насчёт рабов и власти ведьмаков — уже слышал. То ли они у святоземельцев с нашими гадами ещё с тех времён общие, то ли наши им эту красоту принесли… но вот думаю я, что и клир — такая же ширма, как и король, ребята. И у Иерарха власти не больше, чем у вашего доброго батюшки. Вон, Иерарха Химеля-то наши шлёпнули на коронации нашего государя — а ваши даже и не почесались, просто нашли нового…
Лэрик криво усмехнулся.
— Ну, почему не почесались… а памятники? Геройски погиб, неся пламя веры истинной… всяким разным там то ли еретикам, то ли язычникам…
— Так ведь грех не использовать для пропаганды, заяц…
— А у клира власть… — заикнулся я, и команда явственно со мной согласилась.
— У клира власть, потому что клир — холуи вот этого, — сказал Ричард. — Этой серой тени, надо всеми. Клир — просто холуи… а такие, как Нагберт — доверенные, быть может, холуи… а саму тень никто и не видит, она управляет всем злом из темноты.
— Эта тварь выйдет из тени после войны? — спросил Лэрик.
Ричард покачал головой.
— Нет. Власть у неё станет окончательной, но ты не думай, принц драгоценный, что ты перестанешь быть наследным принцем. Нет. И корону на тебя возложат обязательно. Потому что по каким-то не очень мне понятным причинам очень это связанные вещи: серая дрянь и ваша святоземельская благодать. То ли это сила её, то ли корм, но вот такая печаль: есть связь. И это беда.
— Связь! — фыркнул Лэрик. — Валиен, ты вот говорил, что у нас цель? Вот и цель! Стряхнуть с нашей короны эту… паутину!
— Вот и ладно, — сказал Ричард. — А теперь будем вооружаться.
У Лэрика и Рошера немедленно сделался очень заинтересованный вид, но Ричард их разочаровал:
— Нетушки, вы, братцы, пойдёте спать, и вам бы тоже вздремнуть хоть пару часов до рассвета, леди Глейза. Если не будете спать — ни сил, ни благодати не будет. Вы на нас с Валиеном, пожалуй, не равняйтесь: я сумеречный житель, а Валиен — некромант, у всех некромантов работа ночная. Валиену надо будет днём поспать — а ваше дело его прикрыть. Бойцы всегда так делают. Вам Валиен всё расскажет днём.
И получилось, что Ричард всех разогнал по своим купе, вернее, отослал Лэрика спать к себе, а меня забрал в моё. Чтобы Глейзе и Рошеру тоже дать поспать.
И попрощался с моей командой:
— Я уйду на рассвете и будить вас не буду. Поэтому сейчас скажу: храни вас Господь, ребята. Помогу, чем смогу.
Глейза от избытка чувств поцеловала его в щёку на прощанье. Ричард на это только улыбнулся:
— Сожжёшь ведь, благая дева! Ты ведь вся из солнца, леди Глейза, а я лунный…
Глейза в ответ только кивнула, улыбнулась в ответ рассеянно и нежно. А парней Ричард чуть приобнял, рук не подал. Может, не хотел, чтобы мы увидели что-нибудь совсем уж… ну, мы поняли.
Я думал, мне будет страшно оставлять их одних ночью — и им будет тяжело разойтись. Но как-то сравнительно легко вышло: все мы чувствовали совершенно блаженную безопасность.
— Пусть поспят, — сказал Ричард, когда мы остались одни. — Пусть поспят впрок. Я сейчас за всем вокруг слежу, тихо в горах, ни бед, ни зла… а дальше — кто знает, как пойдёт.
Это да. Была бы моя воля и хоть минимальная возможность как-то повлиять на судьбу — я бы за руки Ричарда уцепился, как малая деточка: дядя Ричард, не уходи, страшно! Рядом с ним такой душевный покой стоял…
Но я уже давно вышел из того возраста, когда люди думают, что можно так удержать хороший момент. У судьбы свои виды, хоть ты плачь, хоть кричи…
— Ты хотел меня учить, да? — сказал я. — Я готов.
А Ричард ухмыльнулся:
— Представь, что ты на уроке закона Божьего, Валиен, — и как давай меня гонять по Писанию и церковному кругу!
Как на экзамене! А шарит лучше, чем наш школьный законоучитель, раз в сто!
— Э, — сказал я, — я думал, мы о некромантии же… А ты — как в семинарии!
Ричард состряпал якобы суровую мину:
— Отставить разговорчики, боец! Твоё оружие — Дар, боль и кровь, слово Божье и чутьё, а уже потом уже чертёжики и заклинания. Ты ведь души отпускать умеешь?
— Лео учил, — говорю.
— И на что похоже?
— Ну… молитва.
— Вот. «Из глубин мрака взываю к милосердию Твоему» — как дальше?
Мне ещё повезло, что я впрямь в законе разбирался на «изрядно», а может, даже и «выше ожидаемого», хоть никогда больше «посредственно» и не видел. Но это меня просто законоучитель не терпел. А вот Ричард слушал и кивал.
Только когда убедился, что я в церковном круге особенно не путаюсь, сказал:
— Ну вот, дружочек, теперь уже можно перейти к главному. Глупо, конечно, алгеброй пичкать, если человек таблицу умножения знает с пятого на десятое, но ничего не поделаешь. Тебе надо понять, как вяжут Узлы. Обязательно. Кадавра ты ещё сможешь сам поднять, одним Даром и вдохновением, а Узлы — это нужно формулы. Давай свою тетрадку, смотри звезду.
Звезда сложная. Из всех, что я видел — самая сложная. Ричард её несколько раз нарисовал моей рукой, чтобы я движения запомнил, последовательность.
— Это важно, — говорил он. — Это формула, что за чем идёт — очень важно. А рисуется в две линии: кровью и освящённым воском. Держи-ка.
И несколько свечных огарков мне дал.
— Это чистые свечки очень. Братец Фрейн служил. Эх… любимый мой наставник юдоль покинул, сердце сдало… Но Фрейн очень славный, свет чистый, так что бери, не сомневайся. Сначала кровью будешь рисовать, а потом воском, но движения должны быть одни и те же. Запомнил?
— Да, — сказал я.
Ричард сказал, что у него любимый наставник умер — и мне вспомнился наставник из нашего прихода, маленький добрый старик, вечно грустный… всё время к нему таскались с проверками. Я его вспомнил и подумал, что не увижу больше, наверное… и маму вспомнил, потом Шельда…
— Эй, — окликнул Ричард. — Ты не унывай, Валиен. Даже те, кто ушёл, оставляют свой свет… а с живыми судьба сводит, не печалься раньше времени.
— Я понимаю, — сказал я и встряхнулся. И руку с огарками убрал, а то я для Ричарда как стеклянный. — Я запомнил звезду. Что говорить?
