Я сел — и она заметила. Спустилась сверху — и мы с ней вышли из нашей каюты в крохотный закуточек около радиорубки.

— Я могу помочь, леди Ильсора? — спросил я шёпотом.

Она вытерла слёзы кулаком, как совсем маленькая девочка.

— Чем-то ты уже помог… Мне так надо это кому-то сказать… а все спят…

— Ты боишься, да? — спросил я.

А Ильсора вдруг, как она всегда, резко, обняла меня за шею, ткнулась носом — нестерпимо. Не из-за её лихой благодати. Просто так жаль её стало… до боли.

Она меня вовсе не пыталась ловить. Она сама хотела погреться. И я её обнял, как кошку.

— Мне очень маму жалко, — прошептала Ильсора мне куда-то между шеей и плечом. — Мне так к маме хочется! Мне её не хватает так! И леди Олы! И леди Алики!

— А это кто?

— Гувернантка, — шепнула Ильсора и шмыгнула носом. — И учительница рисования. Они такие хорошие! Я с ними дружила. Их убили, да?

Она так плакала, что у меня рубашка промокла на этом месте. Горячие слёзы прям. А от волос уже духами почти не пахло, а пахло тоже котёнком…

— Да незачем их убивать, что ты, — сказал я. Не то чтобы сильно в это верил, но и так могло случиться. — Они же не охрана, они никому не опасные. Вот охрану очень жаль. А дам, наверное, просто заперли где-то… а сейчас вообще, наверное, выпустили. Если не совсем кошмар-кошмар, они ещё и домой вернутся. Придётся только продать что-нибудь, чтобы купить билеты на поезд…

Ильсора подняла на меня взгляд: ресницы мокрые и слиплись, глаза блестят… А у меня даже платка нет… а она милая, я даже не знаю, была она вообще хоть раз ещё такая милая, или это только теперь.

Я тогда понял, что Ильсору я тоже люблю. Не как Глейзу — ну так она и не Глейза. А я — вот что я за тип… а с другой стороны… я же ни о чём таком… я просто… Я мог бы её поцеловать в мокрую щёку, чтобы ей стало полегче… и всё вообще.

Потому что благодать её сейчас окружала почти совсем не колючая.

— Без мамы так плохо, — пожаловалась она. — Как будто я совсем-совсем одна, меня вообще никто не понимает…

— Я понимаю, — сказал я. — И Рошер понимает. И августейшие понимают. Так что ты не одна, ты со всеми… а без мамы плохо, я знаю. Мне тоже плохо.

— А потом я останусь вообще одна, — сказала Ильсора горестно. — В Прибережье. При чужом дворе. Страшно так…

— Это же не надолго, — сказал я. — Мы только победим — и ты вернёшься домой. А королева Виллемина… ну, она же хорошая, да?

— Я не знаю, — сказала Ильсора. — Я боюсь, я так боюсь… Я на аэроплане лететь ужасно боюсь. А вдруг он упадёт? И Чёрную Карлу боюсь. А если я умру и меня тоже фарфоровой сделают? Я иногда так боюсь, что у меня даже живот болит.

Я ей подул в макушку легонечко — и она сразу руку туда положила. И я поцеловал её пальцы, чуть коснувшись… ну, руку принцессе же целовать — это по этикету же, правда?

А Ильсора руку убрала и на меня посмотрела очень серьёзно.

— Ты же вернёшься за мной? Да?

— Все вернёмся, — сказал я как можно убедительнее.

— Все — понятно, — сказала она. — А ты?

— Я — да. Само собой.

Ильсора задумалась, лицо у неё сделалось интересное очень… мне даже показалось, что её благодать светится сквозь кожу, как у Глейзы… ну, не совсем, конечно… но чуть-чуть похоже.

— Знаешь, что? — сказала Ильсора медленно. — А ведь ты мой единственный настоящий друг. Старшие — не в счёт, они же семья, да? И Рошер не в счёт, он тоже как брат. А ты — другое…

— Может, и не единственный, — сказал я. — Разве Гектор тебе не друг? Или Рауль? Или капитан? Или мессир Айрис? Но мы с тобой, конечно, друзья.

Она чуть-чуть усмехнулась.

— Не понимаешь ничего… ну и пусть. Ты только за мной вернись, хорошо? Пообещай. Ты знаешь какую-нибудь страшную клятву?

Я помотал головой.

— Я ж некромант. Я не могу клясться страшной клятвой. А вдруг меня убьют, а я буду к тебе привязан мёртвый? Я просто так обещаю. Сделаю всё, что смогу, чтобы вернуться.

Ильсора вздохнула, и губы у неё надулись сами собой.

— Ну ладно… ты прав, вообще-то… — и встряхнулась, даже чуть улыбнулась. — Ну и пусть. Давай поспим. Всё равно хорошо получилось, — и вдруг спохватилась. — Слушай, Валиен, а ты же не думаешь, что я совсем дурочка?

— Нет, — сказал я. — Точно нет.

Полную правду сказал.

И она, кажется, опять хотела меня поцеловать, сделала такое движение, но вспомнила про благодать, наверное, и передумала. А я пожалел, что она передумала: я к благодати уже привык, я, наверное, не стал бы ржать, как последний слабоумный. Но, с другой стороны, она же права: подводный корабль, ночь… все спят, кроме вахтенных. Ещё бы не хватало тут ржать, как целый табун.

Так что мы просто спать пошли. И у меня на душе было странным образом очень тепло… хотя очень странно думать о принцессе Ильсоре как о друге и всё такое.

Но она за последнее время будто в следующий класс перешла. Изменилась сильно.

На нижней койке спал Лэрик, я тоже поднялся на верхнюю — и слышал, как Ильсора дышит. Слышал, как она заснула, быстро. Потом заснул сам — и опять не надолго.

Я даже начал видеть какой-то путаный сон… и вдруг во сне эта самая чистая струна: дзынь! Я проснулся сразу, обрадовался. Подумал: это Ричард пришёл через зеркало в радиорубке!

Спрыгнул вниз, как можно тише, выскользнул из каюты — в тот самый закуток, где стоял с Ильсорой, думал — Ричард, Ричард! — ужасно хотел видеть Ричарда… А чуть не налетел на…

Господи Вседержитель, какой он был огромный!

И на меня глянул сверху вниз — ой, какой я жалкий малёк-то… Если б он не ухмыльнулся, в общем, добродушно — я бы там же на месте и помер от ужаса, если честно.

А так у меня хватило духу сглотнуть и поклониться — и даже как-то пролепетать:

— Здравствуйте, адмирал Олгрен… очень… это… польщён и рад вас видеть.

А сам думаю: слава Богу, я его уже видел на вечеринке у Клиссы и знаю, что он друг Ричарда. Потому что вид у него ужасно пиратский.

А он мне волосы взъерошил — я едва на ногах удержался. Сила у него была… всё равно что волны в шторм: накрывает с головой, хоть барахтайся, хоть захлебнись. Но я удержался, а ему понравилось, что я удержался. И он снова ухмыльнулся, пожалуй, одобрительно. Как юнге.

И выдал басом:

— Я тоже рад тебя видеть, Валиен. Что ж, толк из тебя выйдет, пожалуй. Я тебе весточку и подарок принёс от Ричарда… Сам-то он не смог прийти и огорчался, что не смог.

Мне сразу стало холодно.

— Случилось что-то? — спросил я. Еле выговорил.

— Случилось, не без того, — сказал Олгрен. — Война. Со стороны Заболотья какая-то погань лезет, мразота… и на границах Девятиозерья редкостно нехорошо. Не только в мире живых, но и в Сумерках нехорошо, засада такая… В общем, занят Ричард. И клан его занят, близкие друзья. И он попросил меня. Вот, говорит, сходи. Эти, мол, ребята у нас самая последняя надежда, что с адом мы как-нить метафизически совладаем… малой кровью… — и вздохнул. — Верит, что можно малой кровью. Молодой ещё и светленький.

— А вы не верите, мессир? — спросил я.

Олгрен на дверь в каюту, на фанерочку эту, так взглянул, будто она стеклянная. И августейшие — стеклянные, и я — стеклянный. Посмотрел — и задумался.

— Древние силы, хм-м… Ох, шкет, как я это не люблю… Беленьких в аду… смотреть тяжело и неприятно… Всё понимаю: белые нужны Господу — вот он их и очищает до кристальной чистоты, пока с юдоли не отпустит. Шлифует, как бриллианты, или закаляет, как сталь лучшего качества… через сплошную боль, адова пучина… Ладно. Не спорю, не ропщу, не в средствах, всё принимаю. Держи.

И протянул мне Око на чёрном шнурке. Не то чтобы древнее или особенно прекрасное — по-моему, наоборот, довольно новое, фабричной работы. Но чистое и тёплое, прямо чувствуется. Не просто побрякушка.

— Отдашь вместо своего, — сказал Олгрен. — Это не наше. Вам, ни тебе, ни твоему Гектору, наше не подойдёт. Это перелесское, церкви Сердца и Розы. У Ричарда среди наставников полно задушевных приятелей, он отыскал какого-то чуть не благого старца, попросил благословить Око. Так что оно хорошее. Чистенькое.